14 июня

] 14 Іюня. Почти через два месяца берусь я за перо, чтобы продолжать свой дневник. — Ах, трудно человеку развить из самого себя хорошее под влиянием одного только дурного. Пускай не было бы хорошего влияния, но не было бы и дурного, и тогда бы в каждом существе дух взял бы верх над материей; но дух развивается различно. Или развитие его в каждом существе отдельно составляет часть всеобщего развития. Или упадок его в отдельных существах усиливает его развитие во всеобщем.

] 14 Іюня 1850. Опять принялся я за дневник и опять с новым рвением и с новою целью. Который уж это раз? Не помню. — Все равно, может, опять брошу; за то приятное занятие, и приятно будет перечесть, также как приятно было перечесть старые. — Мало ли бывает в голове мыслей, и которые кажуться весьма замечательными; а как рассмотришь, выдет пустошь; иные же точно дельные — вот для этого то и нужен дневник. По дневнику весьма удобно судить о самом себе. — Потом, так как я нахожу необходимым определять все занятия вперед, то для этого тоже необходим дневник. — Хотелось бы привыкнуть определять свой образ жизни вперед, не на один день, а на год, на несколько лет, на всю жизнь даже; слишком трудно, почти невозможно; однако, попробую, сначала на день, потом на два дни — сколько дней я буду верен определениям, на столько дней буду задавать себе вперед. — Под определениями этими я разумею не моральные правила, независящия ни от времени, ни от места, правила, которые никогда не изменяются и которые я составляю особенно, а имянно определения временные и местные: где и сколько пробыть, когда и чем заниматься. —

Представляются случаи, в которых эти определения могут быть изменяемы; но в том только случае я допускаю такого рода отступления, когда они определены правилами; поэтому то в случае отступлений я в дневнике буду объяснять причины оных. —

На 14 Іюня. От 9 до 10 купаться и гулять, 10 до 12 музыка, — 6 до 8 письма, 8 до 10 хозяйство и контора. — — —

Последние три года, проведенные мною так беспутно, иногда кажутся мне очень занимательными, поэтическими и частью полезными; постараюсь пооткровеннее и поподробнее вспомнить и написать их. Вот еще третье назначение для дневника. —

Встал в 10 -м часу и целый день ничего не делал, исключая чтения. Отказал Ив[ану] Моис[еевичу]. Не беспачпортник ли он? Завтра узнаю. — Ложусь спать. 11-й час. Гулял и заметил, что очень ослаб. Завтра встаю в 5 -м, принимаю ванны и пишу утром Д[ѣтство], а вечером новое. —

Встал в 9. Шлялся, поехал с Н[атальей] П[етровной] к Гимбуту и к Арсеньеву. У Гимбута за завтраком, приехало следствие. Сказали, что Арс[еньевы] поехали в Тулу. Решился остаться. Н[адежда] Н[иколаевна] позвала гулять в лес. Г[имбутъ] кричал, что «inconvenable», она будто не слышала, прислал М. А. и прибежал сам, подлейшим и грубейшим образом при ней упрашивая меня не компроме[ти]ровать ее. Я вернулся с ним и пошел на следствие.

Черви, желтые, мелкие сплошь покрыли одежду трупа. Молодой, 16 л[ѣтъ], мальчишка. Прийдя назад, узнал, что Н[аталья] П[етровна] ушла. Н[адежда] Н[иколаевна] противна. Г[имбутъ] внезапно разъярился на Н[аталью] П[етровну], назвал ее посредницей и прогнал. Дома пошел ловить рыбу, пришел солдат, я побежал в чепыж. Скверная и плутовка. Часов в 10 приехал Дьяков. Болтали с ним до 3 часов. Да, он лучший мой приятель и славный. Читал Н[иколинькинъ?] рассказ, опять заплакал. Рассказывая казачью песнь — тоже. Начинаю любить эпически легендарный характер. Попробую из казачей песни сделать стихотворение. —

Встал поздно, голова болит сильно, погулял в Chatelard — жар. Опять спал, поехал в Веве и Блоне. Лучше. Ничего не делал, получил дельное письмо от Анненк[ова]. —

Целый день в поле. Ночь удивительная. Росистый белый туман. На нем деревья. Луна за березами и карастель; соловьев нет больше.

Рано. Скосил. За кофе говорил с Мар[ьей] Ив[ановной], Алсидом и Lake о работниках на камне. Говорил хорошо, но слушали скверно. Продолжал статью — чуть двигается. Прошел[ся] на час, встретил Lake с Мишей и прошли к Павлу. На пруду убедился, что я всё слаб. Даже приходят страшные мысли, что так должно. — Рассуждение — высшее счастье отдавать себя другим, и это подтверждается в работе продолжительно и в акте сосредоточенно. — Да, это так, но для этого должна быть работа, соответственная потреблению. А если потребление выше работы, потребность эта будет преувеличена, так оно и есть. Стало быть, опять всё к работе. Главное несчастье наше — это то, что мы потребляем больше, чем работаем, и потому путаемся в жизни. Работать больше, чем потреблять, не может быть вредно. Это высший закон. —

Встал поздно, мало походил. Хорошо говорил за завтраком, записал много. Хочу писать. Теперь 2-й час.

Ничего не писал. Беседовал с Стр[аховым]. Играли в лапту — стыдно мне. Страхов говорил о плане своего сочинения о пределах познания. Познание бывает только формальное, но есть еще постижение содержания. Это область нравственности, любви и искусства. Он не ясен. Читал критику на него Тимирязева и ужаснулся. «Дурак, ты сам дурак». В области той, к[оторая] избрана перед всеми другими по своей достоверности, область, в к[оторой] всё основывается на столь любимых фактах, оказывается столь сомнительной, что можно утверждать два противуположные мнения. Поздно лег спать и спал дурно.

Немного пописал Коневскую. — Она не притягивает меня. Поправил коректуры комедии. Здоров. Поработал, рубил и пилил.

Утро провел один, думал писать, но не думалось. Потом пошли, блудили, устали; но хорошо. Лугом хороша дорога.

Писал изложение проекта Генри Джоржа. Не писал Катехизиса, не идет. Ч[ертков] вчера был очень возбужден. Нынче к нему ездила С[оня]. Его не было дома. У Бул[ыгина]. Утром ходил за грибами, купался. Решил прекратить писание. Перечел все свои художествен[ные] начала. Всё плохо. Если писать, всё надо сначала, более правдиво, без выдумки. После обеда пошел к М[арье] А[лександровне]. Встретил калеку, 40 -летн[юю] женщину, была прачкой, простудилась и идет раздетая, разутая, убогая, голодная, без денег. У М[арьи] А[лександровны] рассказал про Бекетова, к[оторый] говорит, что так жить, работая на себя весь день (стирая), нельзя. Так кто же будет стирать? Та прачка. От Колички непонятное письмо. 10 лет его жизни была ошибка. 10 лет жизни без упрека в грехе, образовании этих прачек, поедании чужих жизней, ошибка! Удивительно. Думал по этому случаю:

1) Мы переживаем теперь тот неизбежный момент во всяком процессе отрезвления. Пена должна осесться, дым рассеяться, размах прекратиться для того, чтобы началось — настоящий, твердый, неудержимый рост. Будут и есть уже охлаждения, отпадения, отречения и даже предательства. Тем лучше. Прожигается всё то, что может сгореть.

2) Смотрел, подходя к Овсянникову, на прелестный солнечный закат. В нагроможден[ных] облаках просвет, и там, как красный неправильный угол, солнце. Всё это над лесом, рожью. Радостно. И подумал: Нет, этот мир не шутка, не юдоль испытания только и перехода в мир лучший, вечный, а это один из вечных миров, к[оторый] прекрасен, радостен и кот[орый] мы не только можем, но должны сделать прекраснее и радостнее для живущих с нами и для тех, к[то] после нас будет жить в нем.

Вечер. Оба дня писал О[тца] С[ергия]. Недурно уясняется. Написал письма. Нынче были крестины. Всё не могу быть вполне добр к Л[еве]. Трудно. Но не унываю.

Не писал три дня. Нынче оч[ень] хорошо работал над Ед[иной] Зап[оведью]. Потом ездил верхом, говорил с мужиками. Вечное недовольство своей жизнью. —

Вчера, 13-го, всё утро не работал. Только уже поздно немного занялся Зап[оведью] Любви. Молодые люди — игра в тенис — недоброе чувство и несправедливое осуждение. Оч[ень] интересная книга о Персии. Теоретически земля не мож[ет] б[ыть] предметом собственности. Шах есть угнетатель и признается дурным человеком. Солдаты вербуются добровольно, и практически земля отнята, шах властвует и почитается, солдаты набираются, и правительст[венные] власти на откупу.

3-го дня, стало быть, 12-го, кажется, ничего не делал, если не писал Ед[иную] З[аповедь]. Не ездил верхом. Всё мрачное от телесных причин настроение. Интересн[ый] вечером разговор с Дашкевичем. Записать оч[ень] много надо.

1) Ясно, живо вспоминал о своих гадостях: Акс[инья], Шув[алов]. И я смею осуждать людей. И как мне хорошо стало от этого сознания своей гадости.

2) Говорю о любви, а в мыслях не люблю, презираю, даже ненавижу. Вчера получил ядовитое обратительное письмо и вместо того, чтобы понять, суметь пожалеть, написал гадкое, такое же ядовитое письмо. Хорошо, ч[то] не послал.

3) Знаю Бога п[отому], ч[то] знаю в себе любовь к людям и всему живому. Знаю, что живу, только п[отому], ч[то] люблю и себя, и всё живое.

4) Не потому люблю людей и свою душу, ч[то] знаю Бога и Его волю, а знаю Бога и Его волю п[отому], ч[то] люблю людей и свою душу.

5) Знаю Бога п[отому], ч[то] знаю свою душу. А душу свою знаю п[отому], ч[то] люблю свою душу, и не одну свою душу, а и души других людей, душу всего мира.

6) Тело мое болеет и умирает; душа не болеет и не умирает. Душа это Бог, живущий в моем теле.

7) Живу я и телом и душою. Тело любит только себя, душа любит всех людей, всё живое. Тело болеет, стареет и умирает, душа не болеет, не стареет и не умирает.

Буду же полагать жизнь свою в душе, а не в теле.

8) Бедственно[сть] теперь положени[я] Русского народа в одном: в ложном понимании людьми смысла жизни, в ложной вере. Правит[ельство] и Союз Р[усского] нар[ода] совершенно правы, всеми силами поддерживая ложную веру. Всё в этом.

9) Устроили Анну Каш[инскую]. Наказывают за мошенничество в подмеси к муке и т. п. А это страшное мошенничество спокойно совершается.

10) Вчера говорил с Любой и Алей о стихах. А надо б[ыло] спросить: знаете ли вы, как надо жить? А пока этого не узнаете, ничего нельзя изучать.

11) Возмущает жестокость и несправедливость только при первом впечатлении. Потом привыкаешь. А когда родишься и живешь в ней — как теперь, захват земли — то даже не можешь видеть ее.

12) Бог открывается одной любовью, но утверждается разумом.

13) Бог открывается человеку и любовью и разумом. Это две стороны Его, доступные человеку.

Уже в друг[ой] книге. Просил Ч[ерткова] выписать из записной:

1)

2) Сердце указывает, чтò любить, и поэтому, о чем думать, чтò изучать.

3) Зло есть только отступление от закона, а тоже и смерть.

4) О том, чтò будет после смерти, нам не дано знать; о том же, чтò уже есть благо, мы можем знать и знаем.

5) Как естественно, что просвещенные люди закрывают все тело, особенно женщины, оставляя открытым только то, на чем печать духовности — лицо. Оголение тела теперь признак падения. Должно бы быть и у мужчин.

6) В очень сильном, задушевном молитвенном настроении, хочется молиться. И пытаюсь молиться: помоги мне быть с Тобою, исполнить дело Твое, победить все дурное в себе. И все, чтò я ни думаю, все не то, все не нужно и сознаю, что просить не о чем, что все, чего я могу просить, все дано мне, все есть у меня. Могу одно: благодарить.

7) Соединять может только понимание того, что соединяет только одна религия — одно понимание жизни. Но религии такой нет — как церкви или Бехаисты, а только стремление к такой единой религии. Мешает единению, во 1 -х, непонимание того, что в этом цель, а во-вторых, и главное, — понимание этого, но с предположением, что эта религия найдена, что она католицизм, Бехаизм.....

Истинная религия есть прежде всего искание религии.

8) Встретил Эстонца прикащика, деловитого, трезвого, красивого человека, и в первый раз ясно понял значение «России» — Орда, заграбившая хороших, нравственно и умственно стоящих выше орды наций и теперь гордящаяся этим и всеми силами удерживающая покоренных. Как ни отвратительно самое дело, еще более отвратительно оправдание его, величаемое патриотизмом.

Начинаю новую тетрадь у Ч[ертковыхъ]. Ходил по полям. Занимался Предисловием. Посмотрел старый дневник. Уже 7 месяцев я вожусь все с одним этим. Неужели это все по пустякам. Письма. Мало интересн[ыхъ]. Ходил в Лебучане к сумашедшим. Один оч[ень] интересный. «Не украл, а взял». Я сказал: «На том свете». Он: «Свет один». Много выше этот сумашедший многих людей, считающихся здоровыми. Спал. Обед. Вечером еще позанялся. Потом Чех с вопросами о педагогии. Хорошо говорили. Только стеснительно записывание. Ложусь спать.