1 июля

Встал поздно, погода дурная, ездил на почту, получил деньги и письмо, в кот[оромъ] пишет о поданных векселях Капылова. — Напишу письмо вавтра Анд[рею] и Сережен[ькѣ]. Я могу лишиться Ясной и, несмотря ни на какую философию, это будет для меня ужасный удар, обедал, писал мало и дурно, ничего не сделал доброго. Завтра кончу Д[ѣтство] и решу его судьбу. Ложусь. 1 / 2 12. —

Начал было писать, помешал И. В. и сменил меня на сенокосы. Целый день провел в движ[енiи] раб[оты]. Это бы[ло] бы очень хорошо, ежели бы я не пил много, не лгал бы вечером и провел бы остальное время в занятиях. Нынче. Писать От [рочество] до обеда и после обеда.

Написал письмо Валерьяну и Оголину. Здоровье ни лучше, ни хуже, живу один, читаю, но за работы не принимаюсь, хотя Зап[иски] Феер[веркера] сильно искушают меня. ________

Весьма дурно вел себя. Ничего не делал, хотя и пытался писать план Юности, но не мог собраться с мыслями, по случаю б[.....], который действительно развивается у меня. — Написал письмо Ник[олинькѣ], которое однако необдуманное. Надо будет переписать, вчера написал письма — Валерьяну] и т[етушкѣ] Полине. Ф[акты]: Есть ли что нибудь нелепее 101-ного выстрела, которые боевыми зарядами послали в день рождения государя в траншеи неприятеля. Царь именинник, я рад, за это на тебе. — Н[а] з[автра]: Выписать хороших вещей для письма — Упреки. Безхарактерность: 1) упал духом, 2) ел абрикосы, 3) лень. —

Проснулся в 12 -м часу, играл много, написал странички 2 Юн[ости], вспомнил о Щелине и потом о Федуркине, и пришел в печальное расположение духа. Не поддаться можно всегда, ежели знаешь отчего и займешься чем нибудь. Прiѣха[ли] А[рсеньевы], пойду в дом. Тетинька Т[атьяна] А[лександровна] удивительная женщина. Вот любовь, к[оторая] выдержит все. Это я вспомнил по случаю моих отношений с ней во время зубной боли. Провел весь день с В[алерiей]. Она была в белом платье с открытыми руками, к[оторыя] у ней нехороши. Это меня расстроило. Я стал щипать ее морально и до того жестоко, что она улыбалась недоконченно. В улыбке слезы. Потом она играла. Мне было хорошо, но она уже была расстроена. Все это я узнаю.

— Риги-Кульм.] 13 Іюля. В 1 / 2 8 ч. опоздал на пароход, пошел до Рида по берегу и купал[ся]. Уединенно, романтично. Вчера седая кретинка спросила, виделъли я таких, как она, и стала jodeln и плясать. Вернулся, поехал на пароходе в Брунен с милой четой женевских старичков. Из Брунена в Швиц, с кавалерис[томъ] французом, верящим в дворянство. Оттуда в Seewen. Старички пьют вдвоем винцо под деревом. На лодке до Голдау. Старик помнит обвал. Стейнен. Wo der Schweizer Freiheit etstand. — 3-го дня возница рассказывал про хорош[енькихъ] девушек — freundlich, aber braw. Шванау остров. — Нищие балагурят. Калека хочет идти проводником. Подъем на Риги один. Странные скалы. Алпы. Я разозлился. Встреча с 2 знак[омыми] Немками и еще штук 20. Монастырь, парное молоко, собаки. Подъем, как к Киеву. — Отвратительный глупый вид. Вифлеемъ[?]. Хохотун находит на всех. Две Англичанки, Поляк. —

Москва. Берсы. 28 Москва. 27, в дороге из Тулы. —

Иона из Городны. Две бабы из Колпны. Одна худая, быстрая, другая брюхатая, грубая, как колода. Платок повязан рогами. Упорно ждет. —

Никифор Грецовской с Фадеев[ым]. Разговор о том, что обидчиков простить надо. Читает Евангелие: и кто хочет взять у тебя руб[аху]... Смеется. Да что ж, это разве на смех сказано? — Ну, так и надо делать...

Медлил встать — в 8. Выспался, убрался. Пошел с Алек[сандром] Берсом ходить. Он жалок. Беседа с сестрами Кашевскими о невозможности делать добро деньгами. Пошел на покос — трясли, копнили. Я сильно работал и легко. Пришел, поел и до вечера. Пришли с чаем. Вышло неловко, от кучи разряженных детей. Разговор с женой о помощи бедным. Нехорошо, как всегда. Без работы в этой суете еды и игры мне просто скучно — без осуждения и желания выказаться. Просто ясно, что выдти из этого ничего, кроме тоски и расслабления всякого рода, выдти не может. Орлов как прав, и как глубока его мысль та, к[оторую] он придает Флоберу.

Почти не спал. Очень слаб. Looking backward прекрасно. Одно плохо: социалистическое Марк[с]овское представление, что если очень долго делать дурно, то само собою сделается хорошо. Капиталы сходятся в малое число рук, под конец сойдутся в одни. Рабочие союзы тоже сольются в один. И будет капитал и рабочая сила разделенные. Тогда власть или революция соединит их, и всё будет благополучно. Главное то, что ничего в нашей цивилизации не уменьшится, не пойдет назад: будут те же дворцы, гастрономические обеды, сласти, вина, экипажи, лошади — только всё будет доступно всем. Вот это непонятно, как они не видят, что это невозможно. Возьмите сейчас роскошь Ясн[о]полян[ского] дома, разделите ее между мужиками. Нельзя. Ничто не годится. (Надо отказаться от роскоши.) Пока есть насилие, сила капитала и изобретения направлялась не на то, что нужно. И чтобы б[ыло] то, что нужно, массам надо всё проверить. Главное же надо быть готовым отказаться от всех усовершенствований нашей цивилизации, только чтоб не б[ыло] того жестокого неравенства, к[оторое] составляет нашу язву. Если правда, что я люблю брата, то я не задумаюсь лишиться гостиной, только бы приютить его, бесприютного. А то мы говорим, что хотим приютить брата, но только с условием, чтобы гостиная оставалась свободною для приема. Надо решить, кому служить — Б[огу] или М[амону]. Обоим нельзя. Если Богу, то надо отказаться от роскоши и цивилизации, будучи готовым устроить ее завтра же, только общую и равную.

Опять писал письма Балу, Анненк[овой], Горб[унову], Чертк[ову]. — Плохо. С Ермолиным начал спорить. Он понял то, что надо устроить производительную артель, т. е. чтобы люди, собравшись в общину, поселились на земле и, производя сырые продукты, переделывали их — льняное семя в масло, лен в полотно. И это для него источник всяких рассуждений о жизни, смерти, мироздании и цели мира. Я спорил с ним и огорчил его. А он жалкий, забитый человек и почти маньяк. Рассказывал свою жизнь: сын пьяного распутного отца, запивший, пошедший в пропагандисты, просидевший 25 месяц[ев] в тюрьме. А я спорю, хочу перед ним оказаться правым и торжествующим. Стыдно. Ходил много, купал[ся] и думал: Придите ко мне все тружд[ающиеся] и обр[емененные], и я успокою вас. Возьмите иго м[ое] н[а] с[ебя] и научитесь от М[еня], что я кр[оток] и см[ирен] серд[цем], и найдет[е] п[окой] д[ушам] в[ашим], ибо иго м[ое] б[лаго], и б[ремя] м[ое] л[егко]. Глубокое значение этого. Всё беспокойство только от несмирения. Если быть готовым ко всякому унижению, то какое спокойствие! И как легко! и научитеся от М [еня], ибо я кроток и смирен (ταπεινός), унижен сердц[ем]. Будьте смиренны, и тогда только найдете спокой душам вашим. —

Думал еще: Катерина умирает во время покоса. Событие ничтожное с точки зрения покосников. Покос убрали прекрасно. Какой важности это событие с точки зрения умирающей и умершей Катерины.

Еще думал: Хорошо бы написать историю человека доброго, нежного, кроткого, милого, образованного, умного, но живущего по-господски, т. е. жрущего и с и потому требующего, чтоб для него резали цыплят, не спали куч[ера], рабочие и чистили нужники. Нельзя быть добрым человеку, неправильно живущему. —

Утро. Оба дня довольно много для моих сил работал на покосе. М[аша] в большой артели. Вчера мне помогала Т[аня]. — Вчера утром встал очень свеж, и пришли ряд мыслей о слепоте людей, борющихся с анархизмом уничтожением анархистов, а не исправлением порядка жизни, того самого, во имя безобразия к[оторого] борются анархисты.

Был прекрасный порыв мысли с ясностью и яркостью, сжатой последовательностью. Не стал писать прежде окончания начатого; а начатое было письмо Kenworthy и катехизис. Писал письмо Kenw[orthy]. Порядочно. Шел на покос, ясно представилось и краткое исповедание веры, но забыл теперь. Вечером приехал Чертк[ов], а потом Давыдов. — Дурно спал. Записать нечего.

Три дня, как приехали из Гаспры. Переезд быль физически тяжел. Я поправлялся, но вчера опять жар и слабость. Я не обижаюсь. А готовлюсь или, скорее, стараюсь последние дни, часы прожить получше. Все исправлял: К раб [очему] нар [оду]. Начинает принимать вид и кажется кончил.

1) Как ни трудно скрыть необходимость делания добра, люди разными обходными, хитрыми путями достигают этого. Но добро может всякую минуту стряхнуть с себя закрывающие его покров[ы] и привлечь к себе людей. И вот для того, чтобы этого не случилось, придумано средство наложить на покровы, скрывающие добро, камень такой, кот[орый] оно бы не могло поднять. Камень этот — смешное, le ridicule, — установить такое обществ[енное] мнение, что делание добра (настоящего добра) est ridicule, смешно. Устроить бал, базар для игры в благотворительность — можно, а выносить за собой горшок — смешно.

2) Точно так же, как я читал в Іене вывешенное у немца профес[сора] математики изречение, что дорогà не истина, а процесс её открытия: дорогà не степень нравственного совершенства, до кот[орой] достигаешь, а процесс совершенствования.

3) Мы — органы Бога. Чтò мы должны делать, мы знаем, но зачем мы это делаем, это не дано нам знать никогда. В этом смирение и вера.

4) Одно объяснение этого то, что вопрос зачем? есть условие нашей отдѣленно[сти], есть признак нашей слабости. Для Бога нет: зачем? Зачем есть только для нас, для существ отделенных, частичных, смутно сознающих то, что жизнь их есть служение. И потому при каждом поступке возникает вопрос, к[оторый] собственно значит: то ли я делаю, чтò мне велено. Цель есть такое же показывающее неполноту человека и его разум[а] условие, как пространство и время.

5) Человек (я) есть отделенное от всего, изменяющееся (расширяющееся) духовное существо. Сначала изменение (расширение) равномерно с пределами; потом пределы отстают, и расширение идет независимо от пределов, разрушая их. (Нехорошо, неясно).

6) Пределы своей отделенности человек (я) сознает материей в соприкосновении с другими существами; изменения, происходящия в самом существе, он сознает по отношению изменений в других существах.

7) Сначала жизнь духовного существа изменяется, расширяясь вместе с пределами. В середине жизни духовное существо расширяется, но пределы уже не расширяются. При конце жизни, духовное существо продолжает расширяться, разрушая пределы, и расширяется до тех пор, пока совершенно не разрушает их — смерть. (В книжечке прибавлено: хорошо. Но нет, нехорошо, неясно, чтò такое расширение пределов.)

8) Моя последняя болезнь была сильная потуга рождения, но теперь дан отдых, чтобы набраться силы для следующей, чтобы она была действительна.

9) Мы часто не ценим добрых поступков несимпатичных нам людей именно п[отому], ч[то] они нам несимпатичны. Это больш[ая] ошибка. Нужно как раз обратное, для того, чтобы вызвать в себе любовь там, где её еще нет.

10) И не говори, что делая доброе непризнанное всеми дело, ты будешь один. Многим надо быть для дурного дела, а для дела Божия достаточно быть одному, п[отому] ч[то] с тобой Бог. А когда с тобой Бог, то ты долго не останешься один, a все будут с тобой.

Все слабею. Ничего не могу работать. Кое что делал для К[руга] Ч[тенiя]. С детьми 2 дня не занимаюсь. Мног[ое] задумываю, но сил нет. На душе очень хорошо. Понял, как при встрече с каждым челов[ѣкомъ] надо молитвенно, серьезно относиться (не шуточно), помня, что это — Бог. Правда, что и все — Бог. Но человек это — Б[огъ], наиболее понятный мне. Вписать есть кое что. После.

1) Разделенное само от себя духовное начало сознает себя разделенным тем, чтò нам представляется телом. Сознает же оно свое разделение тем, чтò нам представляется движением. Тело нераздельно с пространством, а движение с временем.

2) Видел во сне, что говорил с Сер[ежей] и говорю следующее:

Мы живем тем, что ищем блага. Есть блага телесные: здоровье, похоти тела, богатство, половая любовь, слава, почести, власть. И все эти блага: 1) вне нашей власти, 2) всякую минуту могут оборваться смертью и 3) не могут быть благами для всех. И есть другое благо, духовное — любовь к людям, кот[орое]: 1) всегда в нашей власти, 2) не обрывается смертью — можно умирать любя — и 3) не только возможно для всех, но тем более радостно, чем больше людей живут ради этого блага.

Не совсем так видел во сне: короче и лучше. И во сне, когда кончил, сказал: докажи, что это неправда. Ведь нельзя. И Сережа, и все замолчали.

4) Удивительное дело, мы менее всего понимаем то, чтó лучше всего знаем, или: лучше всего знаем то, чего совсем не понимаем: свою душу, можно сказать, и Бога.