20 июля

Ночь не спал, встал в 6, пил воду дома, был у Рожера. — Перешел в 8-й №. Здоровье как будто лучше; но все ничего не делаю. Не курю с нын[ѣшняго] дня. Завтра начинаю переделывать п[исьмо] с К[авказа], и себя заменю волонтером. — Ложусь. 1 / 2 10. —

Провел день хорошо, спал, читал глуп[ый] р[оманъ] Precaution и х[орошiй] р[оманъ] Pigault-Lebrun Les barons de Felsheim, не писал ничего, вечером купался и был М[аши]. Завтра обедать дома, встать рано и писать. —

Вчера утро читал и сбирал[ся] к отъезду. Вечером выехал самым безалаберным и нерешительным образом с Малышевым в Мара-Домняска, где и пробыл нынешний день. За эти оба дня упрекаю себя 1) за нерешительность при выезде, 2) за раздражительность вчера утром с Алешкой и 3) немножко за лень вчера. — (3)

19, 20 Іюля. Сегодня получил письмо от Панаева, 3 [аписками] Ю[нкера] довольны, напечатают в VIII книжке.

Играл в ералаш у Гагмана. Болезнь также. Хотелось писать, но лень, лень и 3. Проиграл 2 р. 70 к., и того остается проиграть 66 р. 40 к.

Приехали Арсеньевы и Сережа, ничего не делал.

Такой же пошлый день, взял у Тург[енева] деньги и проиграл. Давно так ничто не грызло меня. — Получил письма от Сережи. Маша разъехалась с В[алерьяномъ]. Эта новость задушила меня. — Ваничка мил. — И мне стыдно перед ним. —

Воскресенье. У молокан моленье. Жара. Платочками пот утирают. Сила голосов, шеи карие, корявые, как.

терки. Поклоны. Обед: 1) холодное, 2. крапивные щи, 3. баранина вареная. 4. лапша, 5. орешки, 6. баранина жареная, 7. огурцы, 8. лапшенник, 9) мед.

Утром бедная женщина, грубая, плачет, с ребенком, гавриловск[ая].

Волостной суд. 1) Сапоги снял с татарина. 2) Молокан ищет на работнике пшеницу. Урядник по жалобе матери попу Знамен[скому?] «я тебе туда запеку», хохот. Присудил православный в пользу молокана. Староста пьяный. Магарычи губят.

Молоканская беседа о 5-ти заповедях. «Спаси Господь». Живое участие.

Ильин день. Я рад отдохнуть. Ездил купаться. Сейчас в 11-м часу неприятно говорил с Таней. Она промолчала. Ходил на деревню, устроить поправку плотины. Читал Brunetier’a о Discipl’e. Смешной страх, как бы они не сказали того, что я готовлюсь сказать. О! Только бы сказали! И сказали бы лучше моего, затмив меня, но возбудив сердца! Разумеется, да. Шел мимо всегдашнего покоса Тита покойника и подумал ясно, что тело его в земле и жизни его здесь нет больше, то самое, что вот-вот со мной будет, и тут злиться, гордиться, печалиться, беречь что бы то ни было, кроме своей души. В Америке казнят — не публично и без боли (электричеством). Если же не для угрозы и не для страдани[й], то зачем же? Изъять из жизни. Да кто же взял на себя решенье вопроса о том, кто подлежит изъятию из жизни? Иду завтракать.

После завтрака читал. Обедал тяжело. Ходил на Козловку. Хотел ехать к Булыгину. Ужасно слаб и уныл. Ночь плохо спал. —

Нынче 20. 4 дня не писал. Пойду назад.

19. Встал рано, плохо спал, пошел косить. С Сер[ежей] сидел за кофе и молчал. Надо б[ыло] говорить сначала. — Заснул. Все поехали к Ф[игнерам]. В обед приехала Вер[а] Т[олстая] и Элен. Я им рад. Я писал немного к трезвости. Нехорошо.

18. Встал поздно. Пастухов тут. Я много писал о непротивлении. Вечером косил.

17. Не помню, писал ли. Косил. Пастухов пришел. — —

20 Ил. Я. П. 90. Встал поздно. Желудок расстроен. С С[оней] говорили. Она говорит, что рада. Но не хочет врозь. Поправлял о непротивлении. Сейчас вышел на терасу, говорят о деньгах Вер[очки], деньги от отца. Я начал говорить, чтоб меньше тратить — совсем не понимаю[т]. Думал:

Плакаться людям, что у них нет любви (Alexandrine), как будто ее может не быть и ее можно откуда-то взять. Это всё равно, что, стоя с дырявым ведром под ключом, плакаться на то, что нет воды в ведре и искать откуда-то воды, к[оторая] бы держалась. Надо заткнуть дыру, через к[оторую] уходит любовь. Соблазны, можно сказать, застилают, отгораживают любовь; но лучше сказать, что они мешают ей держаться.

Еще думал: Родители, живя развращенной, невоздержанной в пище, праздной, в неуважении к людям — жизнью, всегда требуют от детей воздержания, деятельности, уважения к людям. Но язык жизни, примера далеко слышен и виден и ясен и больш[им], и малым, и своим, и инородцам.

Еще: 6 молитв, 6 мест Евангелия, вызывающих твердость, спокойствие и радость:

1) Отче наш, сущность Твоя и моя — любовь.

2) Да будет не моя воля, но Твоя.

3) Нести крест свой на каждый день.

4) Если не прощает[е] должникам, и вам не простится. Так жить, чтоб начинать с каждым человеком сначала — забыв все свои прошедшие отношения.

5) Придите все тружд[ающиеся], научитесь унижению, спокойствию унижения, и найдете спокойствие и благо.

6) Не творите милостыню вашу перед людь[ми]. — Перед Богом жизни, а не перед людь[ми].

Сейчас приезжали Зисерманы, 3-й час. Зашел разговор о том, что Вер[очка] Кузмин[ская] ропщет на отца за то, что не отдает ей денег тетки. С[оня] начала говорить о том, как ее дети требуют того же, как из-за денег ссоры. Я стал говорить о том, что всё дело в потребности в деньгах. Будет потребность, то не мытьем, так катаньем будут добывать деньги, а добывать нельзя иначе как грехом, п[отому] ч[то] приобретение их есть грех. Никто не слушал меня, и всем досадно, что я говорю такие глупости, или труизмы. Тут-то приехали Зисерм[аны], и б[ыло] досадно.

Письмо от С[они] и от Маши. Всё так же не сплю, но в душе укладывается и, как всегда, страдания на пользу. Вчера б[ыл] в Овсян[никове], говорил с Ив[аном] Ив[ановичем]. Вчера хорошо работ[ал] Воскр[есение]. Сейчас утро. Не дописываю из запис[ной] книжки, а записываю то, что сейчас не спал, думал: старое, но забываемое и важное, что надо сказать и Тане, с к[оторой] вчера говорили. А именно: 1) Жизнь для себя — мука, и п[отому], ч[то] хочешь жить для иллюзий, для того, чего нет и что не может быть не только счастливо, но не может быть. Всё равно, как одевать и кормить тень. Жизнь только вне себя, в служении другим и не в служении близким, любимым — это опять для себя, а в служении тем, кого не любишь, еще лучше в служении врагам. Помоги, Господи. Ужасное заблуждение в том, чтобы смешивать любовь половую, к детям, к друзьям, с любовью к людям через Бога, к людям, к к[оторым] равнодушен, и еще более к врагам, т. е. к людям заблудшим.

Сто лет не писал, т. е. больше месяца. За это время много б[ыло] внешних событий: дети, убииство Звегинц[евскихъ] людей, главное, Ч[ертков]ы. Радостное общение с ними, и бездна посетителей. Детские уроки сошли «на нет». Приезд Тани с мужем, приезд Андрюши: хороший.

Внутренния же события самые были важные: сначала такое живое сознание Бога в себе и жизни божественной любви и потому свободы и радости, к[отор]ыхъ никогда прежде не испытывал. Продолжалось сильно с неделю, потом стало ослабевать, и исчезла новизна, радость сознания этого чувства, но остался, наверное остался подъем на следующую, хоть небольшую ступеньку бессознательного, высшего против прежняго бессознательного же состояния. Началось это с того, что я старался помнить при встрече с каждьтм человеком, что в нем Бог. Потом это перешло в сознанi[е] в себе Бога. И это сознание в первое врем[я] производило какое-то новое чувство тихого восторга. Теперь это прошло, и могу вызвать тольк[о] воспоминание, но не сознание. —

Что-то будет дальше?

За это время здоровье порядочно, «по грехам нашим» слишком хорошо. Оставил Кр[угъ] Чт[енiя] и по случаю заключения в тюрьму Фельтена писал брошюру «Не убий никого». Вчера, хотя и не кончил, прочел ее Ч[ерткову] и другим. Теперь хочется написать письмо Стол[ыпину] и Руки вверх, пришедшее мне в голову во время игры Гольденв[ейзера]. Очень уже что-то последнее время мной занимаются, и это очень вредит мне. Ищу в газете своего имени. Очень, очень затемняешь, скрываешь жизнь. Надо бороться. Записать надо:

1) Как хорошо быть виноватым, униженным и уметь не огорчаться. Это можно. И как это нужно. — И как дурно считать себя правым, возвышенным перед людьми и радоваться этому! Очень дурно, и я испытыв[аю] это. Это губительно для истинной жизни.

2) Если бы положение о том, что три угла треугольника равны двум прямым, бы[ло] бы противно интересам людей, они нашл[и] бы доказательства противного. (Гоббс)

3) Стараешься вызвать любовь к человеку — и не можешь. Одно средство достигнуть этого: вызвать в себе любовь к Богу, сознание своего единства с Богом, и достигнешь — если не любви деятельной, то уже наверное освободишься от нелюбви, от недоброго чувства к человеку. Сейчас вспомнил о ветеринаре, о моих шутках о нем, и стало стыдно и совестно перед собой. (Как полезно писать этот дневник: беседовать так с своей душой, как говор[итъ] Марк Авр[елiй]).

4) Любовь нечего вызывать; только устрани то, что мешает проявлению её, т. е. себя, истинного себя.

5) Старость уже тем хороша, что уничтожает заботу о будущем. Для старика будущего нет, и потому вся забота, все усилия переносятся в настоящее, т. е. в истинную жизнь.

6) Мы все оправдываем себя, а нам, напроти[въ], для души нужно быть, чувствовать себя виноватым. Надо приучать себя к этому. А чтобы б[ыло] возможно приучить, надо радоваться случаю, когда можешь признать себя виноватым. А только поищи, и случай этот всегда найдется.

7) Записано так: Любишь быть силен, ловок, умен, способен на всякое дело, и упражняешься для это[го] в силе, ловкости, в разных делах. А есть одно дело, к[оторое] важнее всех других и успех в к[оторомъ] дает наибольшую радость, и потому разумн[о] упражняться более всего в этом деле. Дело это в том, чтобы приближаться к Богу в самом себе.

8) Как важно для исполнения закона жизни и для блага её понимать жизнь, как прохождение.

9) Тело человека отделяет его от Всего пространством, и тело же объединяет человека со Всем временем.

В пространстве человек отделен от всего мира, во времени он соединен со всем.

10) Нравственность не может быть ни на чем ином основана, кроме как на сознании себя духовным существом, единым со всеми другими существами и со Всем. Если человек не духовное, a телесное существо, он неизбежно живет тольк[о] для себя, а жизнь для себя и нравственность несовместимы.

11) Нравственность только в том, чтобы понимать себя проявлением Бога: сыном, рабом Его, — и потому понимать смысл жизни в исполненi[и] воли Его. Безнравственность это — то, чтобы понимать себя слугою или своей личности, или своей семьи, или своего отечества, или своей породы существ — человечества.

12) Не успел оглянуться, как соблазнился, стал приписывать себе особенное значение: основателя философско-религiозн[ой] школы, стал приписывать этому важность, желал, чтобы это было, как будто это имеет какое нибудь значенi[е] для моей жизни. Все это имеет значенi[е] не для, а против моей жизни, заглушая, извращая ее.

13) Думал о том, чтобы, сходясь с людьми, всегда помнить, что жизнь только в настоящем. — Малого захотел! Жить всегда в настоящем значит жить всегда и с Богом и Богом.

14) Надо, встречаясь с каждым человеком, помнить, что перед тобою Бог. Вот когда и где настоящая молитва. А то у входа в церковь стоят нищие, а мы проходим мимо к иконам, к словам, к службе.

15) Какая дурная привычка, сходясь с человеком, начинать с шутки. В человеке Бог, а с Богом нельзя шутить. Всегда, сходясь с человеком, говори с ним во всю.

16) Тело мое — не я, разум мой — тоже не я. Не я и мое сознание. Я, мое истинное я, это — то, чтò я сознаю. Сознаю же я свою духовную, божественную сущность. Я не понимаю эту сущность, но она-то одна и есть настоящий я.

17) Учение о будущей жизни больше вредит, чем помогает доброй жизни в этом мире. «Мы переходим от смерти в жизнь, если любим братьев».

Верь в будущую вечную, загробную жизнь — и не будешь здесь радостно, а напротив, будешь здесь мучительно жить. Не верь в будущую вечную жизнь, а признавай эту жизнь вечною — и будешь спокойно и радостно жить в этой жизни.

18) Нельзя проповедовать учение блага, живя противно этому учению, как живу я. Единственное средство доказательства того, что учение это дает благо, это — то, чтобы жить по нем, как живет Добролюбов.

19) Смерть уже тем хороша, что избавляет от своего я тех, кто понял всю узость, всю несвободу этого связанного с я отделения от Всего.

20) Какая удивительная иллюзия матерьялистов! Не сознавать свою истинную жизнь или, сознавая ее, не верить этому сознанию и переносить свою жизнь во внешнее.

21) Колокольчик, письма. По старой привычке я ожидаю чего-то извне: кто-то приятный едет, какое нибудь хорошее известие в письме. Я ожидаю, а между тем знаю очень хорошо, что извне мне ничего хорошего притти не может. Не могу придумать, что извне, какой человек и какое известие могло бы дать мне истинную радость. Что же может дать мне радость? Чего я могу желать? Только одного: того, что я сам могу дать себе: все большего и большего приближения к Богу, слияния с Ним. Сейчас я в дурном духе; какую же радость я сейчас могу доставить себе? Могу и теперь доставить себе — и большую — радость: победить это настроение, воспользоваться им для того, чтобы научиться и при нем не прекращать своего общения с Богом.

Записано 11 І[юля]: «Письма сочувств[iя] о статье». Теперь письма ругательные, и довольно много. И грустно. Здесь Верочка и Мар[iя] Ал[ександровна]. Очень хорошо с об[ѣими] С. (читающий да разумеет). Нога болит все хуже и хуже. Все чувствую близость смерти. Записать много есть.

1) Я — это сознание Бога.

2) Еду верхом в глуши и вижу в чаще какие-то созревшия ягоды. И подумал. Никто не увидит этих ягод, никому они не нужны, и им никто не нужен, а они неукоснительно, во всю делают [не] свое дело, а то, какое им предназначено, исполняя волю Того «Я», к[оторое] в виде отдельного существ[а] живет в этом растении. Также и человек, отличаясь от растения тем (кажущимся) преимуществом, что может сознавать в своем отдельном существ[ѣ] это всемирное «Я».

Да, я — Л. H., я — писатель, я — нищий, я — царь, это — большое заблуждение. От нег[о] все страдания людей. Есть только Один и бесчисленные проявления Его, одно из к[оторыхъ] — то, к[отор]ое я сознаю собой. И благо нам, если мы не признаем Его проявление в себе за отдельное свое «я», а всегда чувствуем в себе то «Я» и живем Им. И мы испытывае[мь] самые разнообразные и неизбежные горести и страдания, если живем в заблужден[iи], ч[то] Я есть наше я.

Жизнь — в исполнении во[ли] «Я», или, иначе, жизнь — в стремлении к прекращению разъединения, в слиянии со Всем. А это-то приближение к слиянию есть лучшее благо нашей жизни — любовь.

Вчера ночью получена телеграмма от Поповой, матери судимого, о том, что она едет. Нынче утром, проснувшись, стал думать о том, что я мог бы для нее сделать, и написал письмо Столыпину, кажется недурное. Чувство было хорошее. А теперь 1-й час дня, а ее всё нет. Как обыкновенно, утром ходил по лесу, молился. И нынче в первый раз включил в конец молитвы о соблазнах самое нужное: сознание греха и ослабления от заботы о суждении людей. Помоги, Бог мой, при общении c людьми думать только о том, что мне перед Тобой одним надо делать. Трудно, но зато какая не только свобода, но могущество, когда достигнешь. Два дня читал понемногу Мечникова книгу и ужасался на ее легкомыслие и прямо глупость. Хотел написать не доброе. Нынче решил, ч[то] если напишу, то напишу любовное. Записать:

1) Тоскливое состояние — уныние; хочется помощи от Бога, от всемогущего Бога. И только одна помощь: отречение от себя и соединение с Ним. Тоска, уныние только от того, что ушел от Него, а вообразил себе, что ты — ты, Лев Толстой, а не то, что одно есть. (Не то.)

2) Вчера на молитве в первый раз с новой стороны понял слова: возьми крест твой на каждый день (Луки 9, 23). Особенно живо понял то, чтобы выше всего ставить сейчас, в настоящем, исполнять волю Его в себе. Тем-то и важна молитва — слова мудрости, что они способны иметь значение с разных сторон и потому с разных сторон воздействуют на душу и возвышают ее.

3) Первая мысль при известии о перелете Ламанша — как применить аэропланы к войне, к убийству.

Хотел здесь вписать пришедший в голову рассказ, да не не осилю сейчас, здесь. Начну отдельно.

Кажется, что много, много дела. А это неправда. Одно дело — работа над собой, очищение, освобождение в себе своего божественного я. И эта работа и радостная, и не спешная, и всегда по силам, и всегда по мере того, как прилагаешь к ней силы, совершается и никогда не кончается. Всегда впереди возможность той же, но только всё более и более радостной работы.

Сейчас для Штокгольма перечитывал и письмо к шведам и Царство Божие. Всё как будто сказано. Не знаю, что еще сказать. Кое-что думаю, что можно и должно. Видно будет.

Читая же это свое старое писанье, убедился, что теперешние мои писанья хуже, слабее. И слава Богу, не огорч[аюсь] этим. Напротив: буду удерживаться от писанья. Другая, более важная и нужная работа предстоит мне. Помоги, Бог мой.

Оч[ень] дурно себя чувствую. Сидел на лавочке в елочках, писал письмо Ч[ерткову]. Пришли доктора. Россолимо поразительно глуп по ученому, безнадежно. Потом поправлял добавление в конгресс. Оч[ень] мрачно. Ничего не проявил, но дурно, что недоволен. Ездил с Фил[ей] по Засеке верхом. Поспал и записываю:

1) Идет в душе неперестающая борьба о Льве: простить или отплатить жестким, ядовитым словом? Начинаю яснее слышать голос добра. Нужно, как Франциск испытать радость совершенною, признав упреки дворника заслуженными. Да, надо.

2) Как легко выместить делом, словом, и как трудно простить, но за то какая радость, если осилишь. Надо добиваться.

3) Вера, то чему верят, есть ничто иное, как суеверие. Люди предпочитают веру сознанию, п[отому] ч[то] вера тверже и легче, также тверда и легка, как следование обычаю, и легко переходить в привычку, но сама вера всегда не тверда, шатка и не вызывает движеиия духовной жизни. Она всегда неподвижна и задорна, вызывает желание обращения других, как и не может быть ина[че], так как основывается на общест[венномъ] мнении, a чем больше людей разделяет веру, тем она тверже. Вера есть дело мирское, удобное условие для телесной жизни. Сознание Бога — дело души, неизбежное условие разумной, хорошей жизни. Вера всегда stationaire, сознание всегда движется. Для «верующих» движение жизни совершает[ся] в области телесной, для сознающих в области духовной.

4) Не могу в душе простить В[ѣру] за её падение. И ясно понял сейчас всю жестокость, несправедливость этого. Стоит только вспомнить свое мужское половое прошедшее. Да, ни на чем так не видно, что обществ[енное] мнение устанавливалось не женщинами, а мущинами. А женщина уже потому меньше, чем мущина подлежит осуждению, что она несет всю великую тяжесть последствий своего греха — роды, позор; мущина же ничего. «Не пойман, не вор». Павшая женщина или родившая девушка, В., опозорена перед всем миром, или прямо вступает в класс презренных существ, б ей. Мущина же чист и прав, если только не заразился. Хорошо бы выяснить это.