Письмо А. А. Фета Толстому, 16 апреля 1878

16 апреля <1878 г.>. Будановка.

Христос воскресе!

Дорогой Лев Николаевич.

Более и сознательнее, чем когда-либо, благодаря Ренану (не прямо от него, а через него) захотелось мне, помарфившись до упаду, кликнуть Вам издалека это приветствие. Все с Соломона и за 1000 лет до него и после него искали — и нашли одно отрицание, и никто никогда не сказал великой проповеди из лодки: блаженны нищие духом ¹ и блаженны Вы, когда поносят Вас. Но ведь он не разумел тех нищих духом, которые, ничего не понимая, берутся все делать и всему учить. Ко мне сейчас приходили христосоваться три мужика, и я чувствую, что мне не мешало бы занять кое-что у этих нищих духом. Но ведь они ничего не проповедуют.

Простите великодушно, что я Вас хвалил. Я знаю, что это неловко, но позволяю это себе только как объяснение, почему я так настойчиво обращаюсь к Вам со всякой всячиной. Дайте мне человека, и я потушу фонарь.

Но, с другой стороны, если я не буду говорить Вам всего, что думаю, то мои письма будут невозможны. Мог ли я не подпрыгнуть, читая последние строки Вашего письма: "планы Ваши как ни хороши, Петру Афанасьевичу не понравятся". "Экой молодчина! — воскликнул я, передавая письмо брату Петруше, сидевшему по левую мою руку, за чайным столом, — он лучше тебя знает, чем я, знающий тебя от рождения". Брат теперь у нас. Надолго ли — не знаю. Но я ужасно рад его приезду. "Милости хочу, а не жертвы". Если Вы так хорошо знаете брата, то как должны знать меня. Следовательно, оправдываться бесполезно. Но я полагаю, что если в человеке нет подъема, того, что Панаев ² называл: вздохом, то ничто не может дать его, а если он есть — отнять. Нельзя быть слепому — живописцем, глухонемому — виртуозом, ибо это одно исключает другое; но быть поэтом и сапожником (Ганс Сакс), делать плошки и проповедывать апостола Павла и т. д. Можно быть не только равнодушным ко всему житейскому, но даже чувствовать к нему непреоборимое отвращение и быть слепорожденным для духовных потребностей. Если я действительно Марфа, потому что хлопотал и хлопотал и хлопочу еще много, то, увы! далеко не потому, что так высоко ценю жизнь с ее благами земными. Какой бы я был счастливец, если бы хоть на закате дней, как Гафизова звезда,

Все полюбив, уж на небо она испросилась;

И рада была, что ночною порою скатилась ³.

Ах! как бы это было хорошо. Но, к сожаленью, этого далеко нет. У меня есть потребность порядка. Дайте мне щей с говядиной, творогу со сливками, душистого кофею, и я не попрошу ничего более. Но чтобы это было хорошо. Кажется, на что проще? а как трудно этого добиться.

Я люблю, чтобы лошади, собаки, коровы, экипаж соответствовали своему названью. Легко ли это, да еще у нас в России, где никто не подумает, можно ли тонкой серебряной ложкой доставать крутую кашу из горшка, не прогнув ложки. Вот теперь я обнес парк оградой, а народ становится ногами на засов и лезет через палисадины. Поставили сторожа у ворот и поймали его с женой, готовых пройти в охраняемые вороты. С другой стороны: мы сердимся, зачем он выливает тут нечистую воду, а дали ли ему, куда ее выливать? В Европе, где чисто, все это прилажено и близко.

Что касается до стихов, то это молния, которая приходит и уходит и зимой бывает как исключение. Напрасно хотите Вы лепить пару людей там, где бог уже слепил ее. Графине не учиться ни у меня, ни у кого на свете практичности. "Das macht ihr keine nach" [Никто не может сравниться с ней (нем).]. Если Вы боитесь за мой материализм, то я не боюсь за Ваш аскетизм и хандру. Такие силачи все перемалывают в муку, а не в муку. Послезавтра ожидаем утренним поездом Дмитрия Петровича с семейством на некоторое время. Грайворонка от Воробьевки 80 верст, и на своих можно быть там в 7 часов. Если буду здоров, думаю проводить Боткиных до Козловки в мае около 15-го — а там мы могли проехать с Вами в Воробьевку и на 2 дня на Грайворонку, если будет охота. Жена и брат вместе со мной просят Вас передать наши усердные поклоны графине Софье Андреевне.

При случае черкните словечко

Вашему А. Шеншину.