Письмо И. С. Тургенева Толстому, 15 ноября 1878

50, Rue de Douai Paris Середа, 27/15 нояб. 1878.

Любезнейший Лев Николаевич, и я тоже не тотчас ответил на Ваше письмо от 27-го октября. У меня были в последнее время довольно печальные хлопоты: умер старый приятель Н. В. Ханыков в Рамбулье, около Парижа; надо было перевозить его тело, хоронить, распоряжаться по делам наследства. К тому же я немного простудился — и два дня голова болела сильно. Но теперь это все минуло — и я могу поболтать с Вами.

Радуюсь тому, что вы все физически здоровы — и надеюсь, что и "умственная" Ваша хворь, о которой Вы пишете, прошла. Мне и она была знакома: иногда она являлась в виде внутреннего брожения перед началом дела; полагаю, что такого рода брожение совершилось и в Вас. Хоть Вы и просите не говорить о Ваших писаниях — однако не могу не заметить, что мне никогда не приходилось "даже немножко" смеяться над Вами; иные Ваши вещи мне нравились очень, другие очень не нравились; иные, как, например, "Казаки", доставляли мне большое удовольствие и возбуждали во мне удивление¹. Но с какой стати смех? Я полагал, что Вы от подобных "возвратных" ощущений давно отделались. Отчего они знакомы только литераторам, а не живописцам, музыкантам и прочим художникам? Вероятно, оттого, что в литературное произведение все-таки входит больше той части души, которую не совсем удобно показывать. Да, но в наши, уже не молодые, сочинительские годы пора к этому привыкнуть.

А что я ничего здесь не пишу — это, к сожаленью, правда. Говорю: "к сожаленью", разумеется, не вообще, а в отношении к самому себе. А то скука одолевает. За границей живя, перестало писаться (по крайней мере, я приписываю свое бездействие заграничной жизни), а насиловать себя к этому делу, как Вам известно, нельзя. Подождем, что дальше будет.

Английский перевод "Казаков" верен, но сух и "matter of fact" [прозаичен (англ.).], как сам г. Скайлер, который на днях у меня был здесь проездом в Бирмингем, куда его назначили консулом. Я не видел французского перевода; боюсь, что он действительно вышел неудачным — ибо знаю пошиб наших переводящих русских дам. С одной стороны, я боюсь, а с другой — чуть не радуюсь: стало быть, можно будет все-таки перевести Вашу повесть и издать ее здесь.

Вы у себя травили зайцев — а я нынешней осенью тоже поохотился. Ездил в Англию к одному приятелю, имение которого лежит между Кэмбриджем и Оксфордом² — и поколотил достаточное число фазанов, куропаток и т. д. Но эта охота — без собаки — в сущности, довольно монотонна. Надо в таком случае превосходно стрелять; а я всегда был посредственный стрелок... да к тому же и отвык. Кстати, я посетил оба университета: Кэмбридж и Оксфорд. Пречудная и прехитрая штука — эти английские воспитательные учреждения! И как же здорово они нас ненавидят!

"Евгений Онегин" Чайковского прибыл сюда в фортепианной партитуре. Г-жа Виардо начала разбирать эту вещь по вечерам. Несомненно, замечательная музыка; особенно хороши лирические, мелодические места. Но что за либретто!³ Представьте, стихи Пушкина о действующих лицах вкладываются в уста самих лиц. Напр., о Ленском сказано:

"Он пел увядшей жизни цвет —

Без малого в 18 лет".

А в либретто стоит:

"Пою увядшей жизни цвет" и т. д.

И так почти постоянно.

Имя Чайковского здесь очень выросло после русских концертов в Трокадеро;⁴ в Германии оно давно пользуется если не почетом, то вниманием. В Кэмбридже мне один англичанин, профессор музыки, пресерьезно сказал, что Чайковский самая замечательная музыкальная личность нынешнего времени. Я рот разинул.

Ну, однако, прощайте. Благодарите графиню за память. Всем Вашим кланяюсь — а Вас обнимаю.

Преданный Вам Ив. Тургенев ⁵.