Письмо И. С. Тургенева Толстому, 18 сентября 1856

Куртавнель (возле Парижа). 25/13-го сентября 1856.

Ваше письмо довольно поздно дошло до меня, милый Лев Николаевич,— я ездил в Англию и нашел его здесь уже по возвращении. Начну с того, что я весьма благодарен Вам за то, что Вы его написали, а также и за то, что Вы отправили его ко мне; я никогда не перестану любить Вас и дорожить Вашей дружбой, хотя — вероятно, по моей вине — каждый из нас, в присутствии другого, будет еще долго чувствовать небольшую неловкость. Я убежден, что мы свидимся и будем видеться часто; уезжая, я сказал Вашей сестре¹, что не буду иметь времени посетить Вас в Ясной,— а она иначе поняла мои слова. Отчего происходит эта неловкость, о которой я упомянул сейчас,— я думаю, Вы понимаете сами. Вы единственный человек, с которым у меня произошли недоразуменья; это случилось именно оттого, что я не хотел ограничиться с Вами одними простыми дружелюбными сношениями — я хотел пойти далее и глубже; но я сделал это неосторожно, зацепил, потревожил Вас и, заметивши свою ошибку, отступил, может быть, слишком поспешно; вот отчего и образовался этот "овраг" между нами. Но эта неловкость — одно физическое впечатление — больше ничего; и если при встрече с Вами у меня опять будут мальчики бегать в глазах, то, право же, это произойдет не оттого, что я дурной человек. Уверяю Вас, что другого объяснения придумывать нечего. Разве прибавить к этому, что я гораздо старше Вас, шел другой дорогой... Кроме собственно так называемых литературных интересов — я в этом убедился — у нас мало точек соприкосновения; вся Ваша жизнь стремится в будущее,— моя вся построена на прошедшем... Идти мне за Вами — невозможно; Вам за мною — также нельзя; Вы слишком от меня отдалены, да и, кроме того, Вы слишком сами крепки на своих ногах, чтобы сделаться чьим-нибудь последователем. Я могу уверить Вас, что никогда не думал, что Вы злы, никогда не подозревал в Вас литературной зависти. Я в Вас (извините за выражение) предполагал много бестолкового, но никогда ничего дурного; а Вы сами слишком проницательны, чтобы не знать, что если кому-нибудь из нас двух приходится завидовать другому, то уже наверное не мне. Словом, друзьями в руссовском смысле² мы едва ли когда-нибудь будем; но каждый из нас будет любить другого, радоваться его успехам — и когда Вы угомонитесь, когда брожение в Вас утихнет, мы, я уверен, так же весело и свободно подадим друг другу руки, как в тот день, когда я в первый раз увидал Вас в Петербурге³.

Но довольно об этом. Скажите мне лучше, что Вы делаете? Написали ли что-нибудь? Что — "Юность"? Что — кавказская повесть?⁴ А записки вашего брата⁵ — отделали ли Вы их и отправили ли их в Петербург? И сам он неужели намерен остаться на Кавказе? Если он вернется в Тульскую губернию, поклонитесь ему от меня. Где Вы намерены провести зиму? Все это меня очень интересует. Сам я раньше будущего июня месяца не попаду в Спасское. Здесь я пока ничего не делаю; но, переехавши в Париж (недели через три), примусь за работу. Мне здесь очень хорошо; я с людьми, которых люблю душевно,— и которые меня любят⁶. В октябрьской книжке "Современника" помещена будет моя повесть; скажите мне, понравится ли она Вам⁷. Мой адресс пока: Paris, poste restante. В Париже Фет — он Вам кланяется,— а из Берлина я получил письмо от Некрасова. Как-то "Современник" пойдет без него.

Прощайте, будьте здоровы, жму Вам крепко руку.

Ваш Ив. Тургенев.

P. S. Я пишу Вам в письме к Вашей сестре. Мой поклон Вашей тетушке. Кстати, уж если дело пошло на число 28⁸, я тоже родился 28-го числа.