Письмо Н. Н. Страхова Толстому, 1-то марта 1877

1-то марта 1877 г. Петербург.

Живо представляю, что Вы теперь работаете с увлечением над концом Карениной, а может быть еще над чем-нибудь. Но потом следовало бы выпустить новое издание Азбуки. Предлагаю Вам опять свои услуги, если это удобно и нужно. С большою радостью исполню для Вас все,— я считаю себя Вашим должником. Из Петербурга я отлучусь только на два месяца, как всегда.

А мои работы? Очень плохо. Случайным образом этот Январь и Февраль были у меня очень свободные месяцы, но я даже не начал писать. Очень пристрастился к чтению, хотя нельзя сказать, чтобы очень разбрасывался. Все. что мне нужно, однакоже, теперь есть, но многое нужно дочитать и перечитать, напр. Канта. Получил наконец две жданные книги Tobias, lieber die Grenzen der Philosophie, и Zöllner, Principien [der] einer electrodynamischen Theorie der Materie. Обе, как большею частью случается, обманули. Но Тобиас по крайней мере понимает философию, и есть очень умная мысль. А Целлнер — вообразите!— нашел четвертое измерение в пространстве и даже написал месяц и число этого блистательного открытия. Это четвертое измерение, конечно, представлять себе невозможно, но он думает, что нашел основания, по которым необходимо предполагать его и даже — постойте, я приведу его собственные слова:

Die Platonische Idee und das Kantische Ding an sich lasse" sich als Objecte Yon mehr als drei Dimensionen anffassen, welche nicht weniger und nicht mehr Realität wie die Dinge dieser Welt besitzen; mit diesen stehen sie durch eine dem Projectionsprocess analoge Beziehung in einem Causalverhältniss.

Словом — та сторона видимых нами предметов, которая простирается в четвертое, недоступное для нашего представления измерение,— она то и есть Ding an sieh Канта.

Это грубейшее смешение физики и метафизики, или лучше превращение метафизики в физику очень меня насмешило. Тобиас совершенно прав и хорошо доказывает, что современные философствующие натуралисты, Гельмгольц, Целльнер, Дюбуа-Реймон и другие — ничего не понимают в философии.

Но чувствую, что с завтрашнего дня привалит много работы и по Ученому Комитету, и по Библиотеке — придется отложить все до Страстной. А тут дернуло меня еще по старой привычке приняться писать разбор Нови; и хочется написать, и пропал у меня весь писательский задор — так что я уже пугаюсь — не все ли кончено [Разбора "Нови" Страхов так и не написал.]?

Мне все кажется, что я, вообще говоря, здоровею, и вместе теряю ту возбужденность, которая так много значила в моем писании.

Но — будет Вам наскучать всеми своими печалями! От всей души желаю, чтобы то великолепное вдохновение, под которым писалась последняя часть Карениной, не покидало Вас.

Вспоминайте иногда Вашего неизменного Н. Страхова.

1-го марта, 1877 г., Спб.