Письмо Н. Н. Страхова Толстому, 14 сентября 1879

Спб. 1879, 14 Сент. 1 )

К Вам первому, безценный Лев Николаевич. Я долго не писал; ожидая чтобы прошла тоска, обыкновенно мучащая меня по приезде в Петербург, а также раздумывая, за что бы мне Вас бранить и никак не находя. Два дни в Москве и три дни у Голохвастовых [О них см. выше.] прошли очень недурно. В Москве я видел выставку [Это была Антропологическая Выставка, о которой Страхов писал Данилевскому, что он "убедился, что нынче шарлатанят и торгуют наукою не хуже, чем разными другими вещами" ("Русск. Вестн." 1901 г., No 1, стр. 139).], поразившую меня своею нелепостию, и явно показывающую всю силу мыслей, глубоко мне противных. Барсов [Елпидифор Васильевич Барсов, этнограф и археолог, библиотекарь Румянцовского Музея и, в течение долгих лет, секретарь Московского Общества Истории и Древностей Российских и редактор его "Чтений". Для Антропологическей Выставки Барсов составил описание этнографического её отдела.], между прочим выставил раскольничьи рукописи и рисунки, как достойные стать наравне с произведениями доисторического времени. На улице я встретил жену Достоевского [Вдова ф. М. Достоевского — Анна Григорьевна, рожд. Сниткина, здравствующая поныне. Трудам и энергии А. Г. Достоевской русское общество обязано устройством особого памятного отдела-музея имени Достоевского в Московском Историческом Музее и изданием обширного его каталога.] с двумя детьми, и мы вместе пошли в Эрмитаж обедать и проговорили часа три с большим удовольствием. Она очень деятельная женщина и в Москве собирала деньги за книги мужа, а попала туда проездом — ездила смотреть наследство, десятин 800, которому она очень радуется. В Москве я ни у кого не был, но был в театре Эрмитажа и в Малом театре; с большим отвращением прослушал Зеленый Остров [Оперетта в 3-х действиях (есть перевод Вл. Ст. Курочкина).], и не без удовольствия видел Маиоршу [Драма в 5 действиях И. Шпажинского (Везовского).]. И в том и в другом театре нашел Боборыкина [У П. Д. и О. А. Голохвастовых.] — такой же болтун и немножко задирает нос, вероятно чувствуя мое невольное высокомерие, в котором каюсь искренно.

В Воскресенске [Петр Дмитриевич Боборыкин, писатель, Почетный Академик.] было лучше, чем я ожидал. Самое худое — я убедился, что Ольга Андреевна страдает нервным подергиванием носа, губ и глаз, и со временем это должно ее сильно испортить. Но она в полном смысле добрый малый; в Воскресенске все ей ужасно рады, все ее любят, к ней обращаются — у нея шестьдесят крестников и крестниц, и она водится со всевозможным народом. Молчаливый Павел Дмитриевич остается в тени. Его планы — очень честолюбивые — мне стали еще яснее, а драму я выслушал с большим удовольствием, и Ольга Андреевна очень благодушно приняла довольно тяжелый отзыв, который я сделал. Окрестности Воскресенска так разнообразны и красивы, что пожалуй не уступят Ясной Поляне. Мы осматривали скит Никона [Патриарха, проживавшего в Воскресенском "Новый Иерусалим" монастыре после отречения своего от патриаршества и там же погребенного в 1681 г.], его вериги и пр. и нашли в музее монастыря портрет черноволосого человека с двумя орденами на шее, под которым было подписано Пушкин.

В Петербурге все гадко: сырой воздух, люди — чиновники, дома-казармы и т. д. В первый раз почему-то Петербург мне показался самым будничным городом в мире, без тени величавости и пышности. Разумеется меня никто не ждал, и я никому тут был не нужен, кроме разве приятелей, которые имеют слабость любить меня. Стахеев [Писатель Дмитрий Иванович, у которого жил Страхов.] и его жена очень поправились, проживши три месяца в Крыму. У меня оказались украденными два сюртука и брюки. Вдова Шестакова [См. выше, стр. 128, и ниже, в письме от 25-го декабря 1880 г.] с воспитанницею перебралась в Петербург и поселилась в нашем доме. Умер букинист, еще молодой и очень расторопный, от разрыва сердца. ф. I. Дозе, старый петербургский приятель, застрелился в Костроме. В Публичной Библиотеке солдат Табачков, состоявший вахтером, напился пьян, лег и не проснулся.

Я принялся за свои обыкновенные занятия, за чтение, за охоту за книгами, и за писанье. Писанье идет туго, но мне как-то особенно ясно представилась мысль, что писать непременно нужно, что неизвинительно лениться, и разумеется Вам в тысячу раз больше, чем мае. Дело в том, что когда человек десятки лет думал, у него образуется совершенно своеобразный взгляд (не образуется, а укрепляется и проясняется то, что в его натуре), и этот взгляд, необходимо высказать. Анна Каренина есть в высшей степени оригинальное произведение, и что бы Вы ни написали с Вашею добросовестностию,— будет непременно оригинально. Молчать — значит зарывать талант в землю. Это я не Вам читаю наставление — я применяю эту гордую мысль к самому себе, и решил нынче проявиться в полном блеске. В Декабре будет здесь съезд натуралистов — я хочу читать статью об физиологии. Юрьев [См. выше, стр. 200.] третьего дни прислал письмо, что с Января начнет журнал — напишу ему Задачу истории. А в Русской Речи помещу статейку об Карениной [О своем намерении написать статьи об "Анне Карениной" для "Русской Речи" писал Страхов и Н. Я. Данилевскому в цитованном, выше письме от 23-го сентября, но статья эта, кажется, не появлялась, в печати.]. Юрьев очень спрашивает об Вас, вероятно и Вам он писал; но верно не будет никому того счастия, чтобы начать журнал Вашим произведением.

Нынешнее посещение Ясной Поляны было необыкновенно радостно и плодотворно для меня. Я редко видал Вас таким здоровым и бодрым, а сила Вашей внутренней жизни меня поразила. Ваши мысли волнуют Вас так, как будто Вам не 50, а 20 лет. Я живо вспомнил свою молодость, которую успел уже и позабыть. С величайшей любовью я слушал Вас, и мне только досадно было, что для посторонних Вы являетесь в образе Вашего Левина, чудаком, спорщиком и парадоксалистом. Когда я являлся к Делянову [Директор Имп. Публичной Библиотеки, затем Министр Народного Просвещения и граф. Его любопытная характеристика дана в книге недавно умершего М. П. Ковалевского "Стихи и воспоминания" Спб. 1912, стр. 341 и сл.], он выразил мнение о необходимости вешания [В августе 1879 г. были повешены: в Одессе — Лизогуб, Чубаров и Давиденко, а в Николаеве — Виттенберг и Логовенко.]. Я попробовал обратиться в его христианским чувствам; отвечая мне, он сказал, что, подписывая приговор Верховного суда [Над А. К. Соловьевым, 2-го апреля 1879 г. стрелявшим в Имп. Александра II и 28-го мая повешенным.], он не чувствовал ни малейшего затруднения, и показал рукою, как он легко сделал подпись. "Нет у него живого воображения Льва Николаевича", подумал я.

Простите! Усердное почтете Графине и всем, кто меня помнит.

Ваш всею душою Н. Страхов.