Письмо Н. Н. Страхова Толстому, 15 апреля 1873

15 Апр. 1873 г. [Петербург].

Нахожусь в таком дурном расположений духа, безценный Лев Николаевич, что не следовало бы писать к Вам; но так как я пропустил более удобные минуты, и уже запоздал ответом, то напишу Вам по крайней мере факты, о которых Вы спрашиваете, а думая о Вас, может быть и повеселею. Сегодня я делал первые визиты (дня три как выхожу); мне объявили, что немец, которого место я займу, на этой неделе подает в отставку — и я тотчас же буду принят на службу [В Императорской Публичной Библиотеке, где Страхов занял место вышедшего в отставку М. ф. Поссельта, будучи назначен заведующим Отделением юридических и социальных наук (Отчет имп. Публ. Библиотеки за 1873 г. стр. 4).]. Это очень устраивает мои дела, потому что в последние дни писание статей до того мне опротивею, что я с ужасом думаю о том возможном случае, если бы мне пришлось жить этим писанием. Написал я две статейки для Гражданина, одну — Заметки о текущей литературе, другую — рецензию на книгу Анненкова Ал. Серг. Пушкин, которая есть ничто иное, как перепечатка, первого тома его издания Сочинений Пушкина [Книга Павла Васильевича Анненкова "А. С. Пушкин. Материалы для его биографии и оценки произведений", С.-Пб. 1873, значительно переработана по сравнению с 1-м её изданиям 1855 года. Отзыв о ней был помещен в "Гражданине" 1873 г., No 17, стр. 523–524.]; да еще я написал больше половины статьи о развитии организмов для московского журнала Природа [Популярный естественно-исторический журнал, выходивший с 1873 по 1877 год в Москве. Редакторами были профессор Московского Университета Сергей Алексеевич Усов (род. 1827, ум. 1888 г.) и Леонид Павлович Сабанеев (род. 1844, ум. 1898 г.).], издаваемого Усовым и Сабанеевым. Сабанеев почему-то меня знает, прислал мне первую книжку — чудесный том с картинками; всех томов в год будет четыре. Я написал ему, примет ли он статью, в которой отвергается Дарвин; он отвечал, что очень охотно, и я принялся усердно писать.

Вероятно я еще не окреп после болезни,— но только никогда еще не чувствовал я такого отвращения к своим статьям, как то, которое во мне возбудили мои статейки для Гражданина: или уж так противно показалось мне выступать на арену журналистики: но во всяком случае я представился себе болтуном, в котором уже простыл всякий жар. А ведь писалось как будто с увлечением.

Со статьею о развитии другая история. Время болезни было (для меня счастливым временем, Лев Николаевич. Я чувствовал, что был тогда лучше, добрее, спокойнее и умнее. В эти два месяца (из которых недель шесть я пролежал) я много читал и думал; и заходили у меня такие мечты и планы, что мне страшно в них и признаваться. Чтение и размышление были продолжением того, чем я занимался в Крыму [В имении Н. Я. Данилевского.] и о чем немножко говорил Вам, когда ехал туда. Но и у Вас и в Крыму я все унывал, а тут явилась такая надежда на свои силы, что досадно вспомнить, когда подумаешь теперь об их действительном размере. Явились и зачатки мыслей, повидимому способных к большой разработке. Вот одну-то из них я и вздумал изложить в статье о развитии. По мере писания я однако почувствовал, что предмет расширяется, и что для такой статьи нужно год или два занятий. А между тем статья обещана к 1-му Мая, и конечно я ее допишу и пошлю. Потянуло меня читать книги по этому предмету, побывал я в своей библиотеке, стал выходить,— и совсем наконец сбился с того настроения, в котором начата статья. Теперь уж кажется, что это воодушевление никогда не воротится.

А какое странное и противное впечатление произвел на меня Петербург! Апрель есть время самой блестящей уличной жизни, Я вот меня поразило это всеобщее напряжение, написанное на всех лицах, отражающееся и в походке, и в платье, и во всем решительно. Тщеславие конечно на первом месте; каждый, выходя на улицу, как будто покрывает себя лаком, или сперва выутюжит себя, а потом только выйдет. Старики с удивительно причесанными волосами, вылощенные, выхоленные, носящие иногда седую бороду, но с таким тщеславием, как женщина новую шляпку; женщины имеют все престранный вид, как будто у них что-то нехорошее на уме... Но не буду Вам описывать: и долго и не умно, и Вы поймете с одного слова. Скажу только, что с большой отрадой я встречал добродушных извощиков и дворников, на которых не было никакого лоску и которые глазели на весь этот Вавилон, очевидно не принимая в свою душу ни единой черты из жизни, в нем совершающейся. А юноши! Самолюбие, озабоченность и какой-то позыв к дерзости — написаны на каждом лице. Знаете, здесь, мне кажется, становится понятна и здешняя литература. Какую жизнь видят пред собой те, кто пишет? Такую, которая не внушает никакого уважения, никакой любви, где эгоизм, жажда наслаждений и самолюбие действуют на голо, где деньги — все. Кстати о деньгах. До сих пор не знаю, как идете моя книга ["Мир как целое", изд. 1872.]; до сих пор то надеюсь, что у меня будет маленький доход, то опасаюсь, что пожалуй вместо дохода прийдется приплачивать. Никто из здешних моих приятелей моей книги не читал. Статью еще можно прочесть; но книгу — кто же читает книги в Петербурге? А я встретил очень отрадные подтверждения своим мыслям. Во время болезни я читал Основы Химии Менделеева [Знаменитый курс Д. И. Менделеева был во 2-м издании выпущен в свет в 2 частях в 1872–1873 г.]; он принял (мы давно знакомы и споривали до ссор) существенные пункты: в принципе отрицает атомы и простые тела; это очень мне польстило. Кроме того вышла брошюрка Дюбуа-Реймона'"О границах естествознания"; в ней не только отрицаются атомы и простые тела (притом глубже, чем у Менделеева), но и ощущение признается нематериальным. Боже мой! Чему приходится радоваться! Кстати: одним из моих гордых мечтаний было — точное и строгое ниспровержение механического взгляда и замена его другим.

Статьи я принялся писать главным образом потому, что стали выходить Ваши 250 р.— я уже видел впереди их конец. Посудите сами, однако же, как я должен быть Вам благодарен: с Сентября прошлого года но Май нынешнего я живу почти на одни Ваши деньги [За наблюдение за печатанием и корректуру "Азбуки" Толстого.]; на них и в Крым съездил, на них и прожил два месяца; Вы мне дали почти полгода свободных для чтения и отдыха и размышления.— Чуть не забыл! Попросите Петра Андреевича почаще публиковать о Вашей Азбуке; я уверен, что мало было публикаций. Мой книгопродавец публикует до сих пор о моей книге раза три или четыре в месяц. Когда узнаю у него, для чего он это делает и.какова польза от этого, напишу Вам в точности. Поклонитесь от меня низко Софье Андреевне, и еще одному человеку — Сереже [Старший сын Л. Н. Толстого — Сергей Львович, родившийся 23 июня 1863 года.], о котором вспоминаю с самым приятным чувством.

Ваш всею душою Н. Страхов.

Грех Вам оставлять у себя письма, которые ко мне пишете: как безмерно я Вам был благодарен за большое письмо о моей книге! Поверьте, что моей любви и уважения достало бы, чтобы оценить все, как следует.

Я еще не теряю надежды! что Вы получите мое крымское письмо; если же нет, я реставрирую его и с дополнениями.

Пропустил главное: в моих мечтах и замыслах я все благодарил Вас за то, что Вы меня направили на философию. Теперь это дело решенное: поступлю на службу и буду постепенно читать и работать но выбранным мною вопросам.— о цветах, о познании, и пр.

Дайте еще немножко созреть моим замыслам, и тогда я напишу Вам о них подробнее. А теперь мне трудно излагать незрелые мысли. А что задачу я взял страшно-крупную, Вы конечно, догадываетесь.