Письмо Н. Н. Страхова Толстому, 18 марта 1884

18-го марта 1884: г. Петербург.

Соловьев мне пишет [В письме, напечатанном в сборнике "Письма Владимира Сергеевича Соловьева. Под ред. Э. Л. Радлова", т. I, С.-Пб. 1908, стр. 21.]: "на днях я прочитал В чем моя вера" [Экземпляры арестованной по распоряжению Победоносцева книги "В чем моя вера* были выписаны в Петербург, где и разошлись по рукам высокопоставленных лиц, а потом распространились во множестве списков с величайшею быстротою.]. Эти слова привели меня в большую зависть, безценный Лев Николаевич. Как ни совестно Вас безпокоить, но я очень жажду наставления, и потому не забудьте меня, если будет возможно.

——-

18 Марта 1884.

Эти верхния строчки писаны с месяц тому назад. Очень мне недостает переписки с Вами! Маленькая записочка с Минором [Сын раввина, учившего в Москве Толстого еврейскому языку (см. П. Бирюков, т. II, стр. 440–441).], и та мне была большим утешением [Эта записочка в печати не появлялась.]. Вы прекрасно сделали, адресовавши его к Стасову [Библиотекарь Публичной Библиотеки В. В. Стасов.]. Тот все устроил с такою энергиею и быстротою, к какой никто другой не способен. Минор был у меня и поразил меня своею красотою, щеголеватостию и бойкостию. Мы с ним говорили о физиологии и психиатрии; он много сообщил любопытного и умного — но он умен — как отличная умная немецкая книга, недавно вышедшая. Это полное отсутствие своеобразия меня поразило. Конечно лучше профессора придумать невозможно. Но как же случилось, что от отца он ничего не взял?

Настроение современных людей имеет в себе что-то прометеевское. Оли хотят распоряжаться природою, они мечтают, как алхимики, продлить жизнь, переделать по своему животных и растения, какия водятся на земном шаре, овладеть болезнями и т. п. Они уже видят успехи своих трудов, они веселы и смелы и будущее радугой играет перед нимв.

Но пока, насчет болезней дело плохо. С начала Марта я болею, и недели две проболел очень нехорошо,— не мог ничего делать, ни писать ни читать. Пригласил я в себе любимого ассистента Боткина, очень милого человека. Но оказалось, что он меня совсем не лечил; он только противодействовал лихорадке, а там все предоставлял природе. Я сунулся было к нему с вопросами о своем катарре и других хворостях, но он, услышавши, что я их переношу без крайнего разстройства, не стал и говорить — — Я понял, что Гиппократ опять в силе, и в теории был очень доволен, но на практике огорчился. Недавно меня ведь очень поразило искусство медицины. Мне вылечили мои глаза. Я до сих пор едва этому верю, потому что лет пятнадцать ложился спать и вставал с зудом и гноем на ресницах и спасался только ежедневным примачиванием. Теперь глаза действуют у меня всею силою своего зрения, так что я вижу яснее и не устаю видеть, разумеется в очках. А об зуде и гное — помину нет. Это сделано в три или четыре дня.

Работы мои все не наладились, т. е. после биографии Достоевского. Небольшою помехою был Дарвинизм, огромная книга (67 печатных листов), печатающаяся под моим наблюдением. Это — опровержение Дарвина, Н. Я. Данилевского. Немножко мы поспорили с автором и переписывались [Большое письмо Страхова к Н. Я. Данилевскому от 8-го марта 1884 г., посвященное вопросам теории происхождения видов, см. в "Русск. Вестн." 1901 г., No 3, стр. 129–132.] (он в Крыму), да приходится смотреть корректуры. И я все раскачиваюсь, чтобы приняться за свою книгу — Деятельность познания, ила же Познание, как деятельность,— что-нибудь в этом роде.

В настоящую минуту я кажется успокоился; но вообще я дурно провел эту зиму. Покаюсь Вам, безценный Лев Николаевич, я поддавался новым гадостям, которые открылись у меня в душе, боролся с ними, но очень мучился и унывал. Почему-то на этот раз мне было совершенно ясно, что я в глубине души очень пошл и дурен. По обыкновению я пережидал и, кажется, переждал; но эти открытия очень огорчили меня.

На Страстной думаю быт здоровым и побывать в Москве. Фет и Соловьев зовут, и я очень уж затупел от однообразия и возни с книгами, которые наконец начинают вовсе терять свой вкус для меня.

Простите, безценный Лев Николаевич. Дай Вам Бог сил и здоровья — Вам еще много работы.

Всей душою Ваш Н. Страхов.

1884. 18 Марта. Спб.

PS. Передайте Графине низкий мой поклон и душевную благодарность за её доброе письмо (истинно — не стою). Дело, о котором я писал, пошло в ход.