Письмо Н. Н. Страхова Толстому, 2 марта 1878

2-го марта 1878 г. Петербург.

Как Вы милы, безценный Лев Николаевич! Не успел я начать письмо к Вам, как получил Ваше, с такими дорогими, сердечными словами! А я все время думал об Вас и о том, что напишу Вам. Я приехал благополучно, и кажется наконец оживаю. Но готов сердиться на те светлые минуты, которые на меня находят. Скажите, зачем все это волнение? Дурное расположение духа, от этого — боязнь произвести на Вас дурное впечатление, от этого — досада на самого себя, от этого еще хуже расположение, еще больше боязнь, еще сильнее: досада, и на себя, и даже как будто на Вас!.. Ах, как это глупо, глупо!— А теперь два дни отдыха, светлая тихая погода — и без причины налетают хорошия минуты. В заключение все-таки скажу, что, несмотря ни на что, у нас были очень хорошие разговоры, и я вернулся от Вас чрезвычайно сытый. Разговоры об логике, об воле.— Ваша мысль об религии, как о вопросах сердца — я думаю, что тут мы с Вами не празднословили; мне чувствуется что-то твердое под ногами. За работу еще не принимался, но думаю о предмете все усерднее и успешнее. Ничего бы мне так не хотелось, как заслужить Вашу похвалу и Ваше согласие.

Меня одолел тут один приезжий, мой бывший товарищ по Институту [Т. е. Главному Педагогическому Институту, где воспитывался Страхов.], с которым у нас есть несколько очень сладких общих воспоминаний. Ему только 45, но это уже почти седой старичек (он маленький), сухой до "невозможности, плохо видящий и плохо владеющий ногами. Говорили мы с ним, вспоминали старое и наконец — о чем, Вы думаете, он стал просить меня чуть не со слезами? Чтобы я посвятил ему хоть одну страницу и напечатал бы с полным обозначением его имени! Мне стало и смешно, и жалко — а ведь этот червяк, подумал я, сидит и во мне самом!

Узнал я кой-какия новости. В Москве столкнулся с Г. Градовским (Гамма) [Григорий Константинович Градовский, известный публицист, сотрудник "Голоса* и др. изданий; в 1876–1878 г. издавал газету "Русское Обозрение"; здравствует поныне. См. выше, стр. 16.], который прямо приехал из Сан-Стефано. Он разсказывал так: главный наш подвиг — переход через Балканы. За Балканами мы нашли разоренную страну, усыпанную трупами; сперва там турки резали болгар, а потом — болгары турок. Но по счастию огромные съестные запасы не были уничтожены. Ими мы питались, и только это позволило нам дойти до Константинополя, куда наши войска пришли оборванные, как нищие. Военное начальство не умело снабжать и не снабжало ничем. Только то и получали войска, что доставлял Красный Крест, везде действовавший с большою пользою. Признаюсь — неутешительно!— Болгария, говорит Градовский, должна быстро обрусеть — так похож язык, и таков естественный путь.

Много худого я слышал о пленных турках. Разсказывала Кашпирева [См. выше, стр. 14.], ездившая в деревню по делу. "У нас турка дохнет; ее гонят большими толпами без платья и обуви; мертвых и больных сваливают в одну повозку,— лишь бы доставить до места в том числе, в каком сказано; десятки замерзают на каждой станции. Одна барыня пожертвовала для них — туфли! На станциях турка забивается в углы, за печку,— и тогда ее штыками выгоняют в дорогу". Ужасно слушать, и добрая Софья Сергеевна не решилась взглянуть, когда ее приглашали посмотреть на эту картину.— Все забываю Вам сказать, что Кашпирева твердо помнит свой долг Вам, и непременно с Вами расквитается.

Пока простите, безценный Лев Николаевич. Всей душой желаю, чтобы хворость нападала на Вас реже и совсем Вас оставила, и чтобы созрели и перешли в исполнение Ваши великолепные планы. Графине мое усердное почтение.

Ваш неизменный Н. Страхов.

1878 г. 2 марта. Спб.