Письмо Н. Н. Страхова Толстому, 20-го октября 1835

20-го октября 1835 г. Петербург.

Много от Вас, безценный Лев Николаевич, доходит до меня и вестей и вопросов и писаний; но я становлюсь чем дальше, тем медлительнее,— простите, что до сих пор не писал к Вам. Прежде всего — я Вас не послушался; Татьяна Андреевна [Кузминская.] передавала Ваш совет — не отвечать спиритам. Почему?— она не могла хорошенько объяснить. Между тем я считал долгом — и а этот раз обстоятельно ответить. Много мне стоило это труда, по путанице мыслей и по невольному лукавству Бутлерова [Академик, химик, спирит.]. Но, по крайней мере, теперь я считаю правильную полемику конченною, и если буду писать, то могу свободно остановиться на той мысли, на какой захочу. Статья готова, переписана, выправлена и сегодня сдана в Новое Время. Буду ждать напечатания и Вашего суда [В 1887 г. Страхов издал книжку "О вечных истинах. (Мой спор о спиритизме)". C.-Пб., в которой собрал свои статьи по спиритизму.]. Прошу Вас также взглянуть на Критическия статьи [См. предыдущее письмо.], которые я Вам послал. И предисловие и последняя статья об Вас заслужат ли Ваше одобрение? Если недовольны — браните, но не оставайтесь равнодушны.

Кроме своей книги, я кончил издание Дарвинизма Н. Я. Данилевского. Все это вместе так меня поглощало, что я почти ни к кому не ходил и все сижу дома (вечера).

Новых Ваших писаний я прочел два: письмо к X. X. (Калмыкова [Издательница Александра Михайловна Калмыкова, рожд. Чернова, владелица книжного склада; ныне Председательница Фребелевекого Общества в Петербурге.] говорила — к Энгельгарту) [Известный сельский хозяин Александр Николаевич Энгельгардт (род. 1832, ум. 1893).]? и сказку ["Сказка об Иване-дураке и его двух братьях: Семене-войне и Тарасе-брюхане и немой сестре Маланье и о старом дьяволе и трех чертенятах", издана была в Москве в 1886 г.]. Письмо меня привело в восхищение — ясностию, чувством, силою и искренностию; но сказка — опечалила, так что я дни два ходил раненый. Никогда я не сужу о писаниях по тому, согласен ли я с ними, или несогласен. Но если мне слышится чувство, работа ума, творчество, даже злоба, даже ярая чувственность — я доволен, потому что передо мною живое явление, которое мне годится, лишь бы я умел употребить его с пользою. Но если передо мною сочинение, стихи без поэзии, картина без живописи, сказка без сказочного содержания, то я вижу, что передо мною что-то деланное, ненатуральное, умышленно сплоченное и принимающее на себя маску жизни — и мне становится только досадно за напрасную трату сил, за высокия цели, для которых употребляются низкия, средства. Вы — такой удивительный художник, не имеете права так писать. Голое нравоучение, голое разсуждение — вещь прекрасная; хорош коротенький анекдот в роде Эзоповой басни; но длинный разсказ — должен быть художественною работою. Помню, я сердился на Тургенева за Новь; и думал: не стыдно ли наплести столько сочиненных страниц! Ведь он знает, что значит писать с вдохновением; ведь он не начинающий мальчик, который пишет не то, что хочется, а в подражание тому, как другие пишут, и еще не знает, что значит настоящее писание. Следовательно, если у него не было вдохновения, если работа не шла тем ходом как прежде, он должен бросить ее и молчать. И Вы, конечно знаете, что значит снять все покровы с лица или происшествия, которое описываете, и наоборот, что значит слегка оболванить сюжет, что значит написать и что значит набросать. Зачем же Вы все только набрасываете?

Голое нравоучение в разсказе потому нехорошо, что оно уничтожает интерес разсказа, что оно самый лучший разсказ делает фальшивым, умышленным, отнимает от него естественность. Вторая половина Вашей сказки не имеет ни главной нити, ни живых лиц, ни живых сцен. А содержания, то есть поучительных тем Вы вложили столько, что оно торчит большими глыбами, и его хватило бы на двадцать таких сказок. А от недостатка художественного развития вышли неверности. Вы.доказываете, что государством, войной, торговлею жить нельзя, а Франция, Англия, Германия живут; вы пишете, что враг ушел бы из мирной страны, а Англичане и не думают уходить из Индии. Враг завладеет землею, обратит туземцев в рабов и пр. Оловом тут множество тем, которые в разных видах уже осуществились в истории, и нужно с большою меткостию указать уродливость этого осуществления.

А главное,— простите меня, дорогой Лев Николаевич, прием доказательства не выдерживает критики. Верховный аргумент Ваш — счастие, благополучие. Им однако я думаю, ничего нельзя доказать. Каждый счастье выбирает по своему, и если Вы не покажете, что свято пострадать и умереть счастливее, чем жить долго и богато [и] с большими ли, или малыми грехами,— Вы ничего не докажете. Спасти душу — вот единое счастье. Добродетель — сама себе награда, как пишется в прописях.

Отчего Вам не писать сказок? Их писали и Вольтер, и Мор, и Закон, и Платон. И Вы можете написать не хуже. Но, имея такой громадный авторитет, зная, что все Вами писанное будут читать с жадностию, зная, что большинство неразборчиво и удовольствуется самою небрежною формою,— Вы пренебрегаете работою. Простите мне, ради Бога, что я так прямо пишу. Разве, Вы думаете, мне не хотелось бы, чтобы всякое слово Ваше блестело и звенело? Разве для самого дела не важно, чтобы все, и умники, и простяки одинаково не могли устоять против Вашей речи? Сегодня еще я слышал, как люди, резко Вас осуждающие, восхищались без меры маленькими отрывками из Вашего разсказа о переписи [Статья "Из воспоминаний о переписи" напечатана в "Русском Богатстве" 1885 г., кн. IX, стр. 128–143 и кн. X, стр. 1–18. К ней есть известные рисунки Репина.], перепечатанными в Новом Времени. Значит, Вы будете неотразимы и покорите самых упорных, если только сами захотите.

Еще раз, простите и простите. Мне горемычному любовь к Вам и сочувствие к глубокому духу Ваших писаний — великое утешение в жизни, чуть не половина её содержания.

Общественные дела, и внешния и внутренния нагоняют на меня тоску все больше и больше. Право, грустно умирать, не имея, чему порадоваться, чему пожелать успеха. Пустое брожение, притом болезненное, содержащее семена разных зол и неизвестно какого блага. Сам я здоровее обыкновенного, и когда подумаю, скоро ли? то вижу, что еще долго прийдется ждать.

Простите Вашего

всей душою преданного Н. Страхова.

1885. 26 Окт. Спб.

А. М. Калмыкова очень мила, и приятна мне своими южными манерами и речами. Но какое в ней безпокойство! Негде, негде отдыхать душою!

Сегодня была у меня Татьяна Андреевна с мужем [Кузминские.] — во всем блеске здоровья и своих очарований. Очень меня это утешило и утешает. Они оба добрей ко мне, чем я того стою.