Письмо Н. Н. Страхова Толстому, 20 сентября 1890

20-го сентября 1890 г. Петербург.

Ваше письмо, безценный Лев Николаевич, очень меня тронул и вместе ободрило. Буду Вас слушаться, непременно стану исполнять Ваш совет — писать о самом задушевном. Вы так безподобно указали (то, что мы откладываем, и то, о чем никому не говорив), что я почувствовал всю правду Вашего совета и пришел от него в восхищение. И еще мне было подтверждение. Я стал разсказывать одному ученому приятелю, как Вы глубоко понимаете свое дело, и об Вашем совете. Но он меня не понял, и я тогда догадался, что у него самого ничего задушевного нет, что он не знает того, о чем Вы говорите. Если так, то пусть же он делает свое дело, а мне нужно делать то, что у меня есть, но чего ему и в голову не приходит. Благодарю Вас от всей души. Очень часто я себе не верю, сомневаюсь в значении своих писаний, я мне нужна поддержка, похвала, нужно ясное сознание, что я не обманываюсь в своей силе. В этом отношении я Вам обязан без конца, и буду Вас слушаться.

Но вот, Боже мой, на первый же раз я не исполняю Вашего совета! Письмо Ваше застало меня за статьею против Соловьева. Я стал колебаться, раздумывать и разспрашивать, и потом со всею силою пустился дописывать статью. Вчера сдал ее в редакцию, а сегодня, как напроказивший мальчик, хочу написать Вам, что я вперед не буду! Тут вышло особенное обстоятельство. Меня не Соловьев трогает, хотя он стал и писать и вести себя пренегодно,— а мне важны читатели. Когда пишу, я Вас никогда не забываю, и думаю, что и для Вас успею сказать нечто новое (впрочем не в первой статейке, а во второй и последней, которая недели через две явится в Новом Времени) [В "Новом Времени" Страхов поместил статью "Новая выходка против Н. Я. Данилевского" (No 5231, 21-го сентября; см. также No 5242, 2-го октября).], а для массы читателей, Вы увидите, мои объяснения очень важны. Сказать по правде, мне очень тяжело так долго хлопотать о Данилевском, но так выходит, что нельзя бросить дела.

И так, буду надеяться, что Вы простите меня со временем.

История с Соловьевым преудивительная [См. выше, в письме No 237.]. В Москве, когда я возвращался, он зашел ко мне с Цертелевым, облобызался, посидел. На другой день уговорились вместе обедать в Сл. Базаре; были тут и Стаховичи, и очень все было приятно. Потом он заехал ко мне проводить меня на жел. дорогу. Там на станции принялись обедать. Он поставил бутылку рейнвейну,— я не пил, но подвернулся знакомый, ехавший тоже в Петербург, и пил за меря. Потом простились, он зашел в вагон, еще раз расцеловались, и он говорит: "Я вам напишу, И. Н.!" "Как мило!" отвечаю я: "пожалуйста напишите, не обманите". Приезжаю в Петербург и через несколько дней узнаю, что вышла его злая статья против меня. Еще через несколько дней письмо от него из Красного Рога, начинается так: "Я хотел и не успел сказать Вам о своей полемической статье" и пр. [См. выше, стр. 413. Письмо это (последнее в переписке Соловьева со Страховым) напечатано в сборнике "Писем В. С. Соловьева", т. I, С.-Пб. 1908, стр. 59–60.]. Дальше следуют извинения и оправдания. "Поддерживать свою позицию в этом споре есть для меня обязанность". Книга Данилевского "вдруг стала специальным кораном всех мерзавцев и глупцов, хотящих погубить Розсию и уготовить путь грядущему антихристу. Когда в каком-нибудь лесу засел неприятель, то вопрос не в том, хорош или дурен этот лес, а в том, как бы получше поджечь его". "Вы смотрите на историю, как китаец-буддист, и для Вас не имеет никакого смысла мой еврейско-христианский вопрос: полезно или вредно данное умственное явление для богочеловеческого дела на земле в данную историческую минуту?"

Вопрос, как видите, превосходный; Соловьев, как пророк, его решил, и, конечно, как инквизитор, сжег бы меня и все экземпляры России и Европы. Но дурень он, дурень! Что ж он сделает плохими журнальными статейками? Только себя осрамит! А между тем, он уже заранее торжествует в этом самом письме: "В этом споре из-за России и Европы последнее слово во всяком случае должно остаться за мной — так написано на звездах". Нет, он слепой человек, угорелый почти до помешательства.

И так, погодите немножко и Вы увидите, что я не очень виноват.

В Вопросах философии вероятно Вы прочли статью Розанова обо мне [См. выше, письмо No 287.]. Его чистое воодушевление, порыв во всему умному и высокому, сердечная теплота — очень тронули меня, больше даже, чем похвалы, из которых многия я нашел меткими и — каюсь — справедливыми в их восторженности. Впрочем, Вам дело виднее, Вы лучше разберете, что там верно, и что нет. Есть там и путаница.

"Но все мое удовольствие (так я написал Н. Я. Гроту) "было отравлено статьею г. Астафьева ["Нравственное учение гр. Л. Н. Толстого и его новейшие критики" — статья Петра Евгеньевича Астафьева (род. 7-го декабря 1846, ум. 7-го апреля 1893) — появилась в 4-й книге."Вопросов философии и психологии" (стр. 64–93). За помещение её Страхов упрекал редактора "Вопросов" Н. Я, Грота (см. письмо к нему в книге "Н. Я. Грота", С.-Пб. 1911, стр. 239).]. Она дышет такою яростию, она обращается с писаниями самого знаменитого в мире писателя с таким неуважением и произволом, она взводит на него такия нелепицы, что не могу понять, как подобная дикая статья попала в Вопросы". И дальше: "Они стоят за веру, а потому разрешают себе всякое извращение и неуважение чужих мнений; они стоят за нравственность, а потому считают долгом быть дерзкими и грубыми".

Одна из самых задушевных моих мыслей — написать об Вас, и останавливает меня то, что нельзя писать (т. е. печатать) об Вас лично и о многих Ваших писаниях; прийдется написать для посмертного печатанья.

Пока, простите меня. Может быть скоро я пришлю Вам еще! книг. Сношения с Калмыковой для меня наслаждение — какая живость в ней и теплота! Она теперь успокоилась — непрерывной, безкорыстной работою [См. выше.].

Мое усердное почтение Софье Андреевне, также Татьяне Львовне и Марье Львовне [Дочери Толстого.].

Ваш неизменный и глубоко благодарный Н. Страхов.

1890. 20 Сент. Спб.