Письмо Н. Н. Страхова Толстому

16-го — 23-го ноября 1875 г. [Петербург].

Начну, безценный Лев Николаевич, с маленького события, которое меня теперь занимает. (В Р. Вестнике явился роман "Млечный Путь",— явное подражание Вашей Анне Карениной. Из него Вы можете видеть, как понимает Вас Авсеенко [См. выше, стр. 15.]. Редко я читал что-нибудь с таким негодованием и отвращением. Я даже никогда не думал, что он так г ..., как оказалось. Он сочиняет — не описывает, а сочиняет большой свет с такою сластью, с таким животным смаком разсказывает любовные похождения, что очевидно понял Вас совершенно навыворот. И вот, что он разумел под культурою и культурными интересами!

Я заговорил об этом потому, что мне хочется сказать, как я понимаю Вас, какое высокое значение имеет для меня тот нравственный дух, которым все у Вас проникнуто. Вы не моралист, Вы истинный художник; но нравственное миросозерцание всегда отзывается в художественных произведениях, и я с изумлением и радостью вникаю в Ваши образы, следя за этим миросозерцанием. Может быть я скажу Вам то, что Вы сами не сознаете. Отвлеченные, нравственные правила всегда узки и односторонни, и в Ваших созданиях выражается гораздо больше, чем кто-нибудь (даже Вы сами) может формулировать отвлеченным языком. Искусство часто упрекали в безнравственности, и справедливо упрекали. Искусство воспевает страсти, красоту жизни, и потому-то оно всегда есть спутник наслаждений, как музыка есть непременная принадлежность публичных домов. Но когда Вы начинаете создавать образы, то у Вас является безконечная, несравненная чуткость относительно их нравственного смысла; Вы судья,— в одно время и безпощадно проницательный, и совершенно милостивый, умеющий все оценить в надлежащую меру...

Так я Вас понимаю и дорожу в Вас этим безконечно. Строгих судей, напряженных идеалистов очень много на свете. Еще больше людей, понимающих жизнь, как Авсеенко, то есть ищущих и находящих только то, что благочестивые люди иронически назвали благами жизни. Но люди с Вашим взглядом — величайшая редкость. Вы для меня похожи на благодушнейшего христианского монаха, у которого прощения и снисхождения столько же, сколько и самых высоких и строгих требований. I вот черта, на которой я хочу остановиться. Нравственные правила не должны быть жестоки: они должны быть милосердны. Это следует уж из того, что нравственность должна существовать для всех, а люди большею частью очень слабы и ограничены.

Из трех главных вопросов, которые указывает Кант в Критике Чистого Разума: 1, что я могу знать? 2, что я должен делать? 3, чего мне следует надеяться?— я считаю самым важным второй, Как бы ни были решены первый и третий, и хотя бы я совсем не умел их решить, на второй я должен отвечать сейчас же, он один неотложен и существенно необходим. Скажу Вам прямо, что таково именно мое душевное настроение, то есть, что я стал очень равнодушен к познанию и к вопросу о будущности души. Я, кажется, легко бы отказался от желания ясных ответов на этот вопрос, если бы только мне было твердо указано, что делать,— в переводе на христианский язык: как спасти свою душу.

Но посмотрите, какой это страшный вопрос. Кто и когда может иметь на него полный ответ? Я разумею при этом ответ, который бы определял и деятельное отношение к жизни. В самом деле, для пассивного отношения в жизни, мы еще имеем ответы; но не для деятельного. Если я подчиняюсь своей натуре к обстоятельствам, то может быть мне достаточно правила: избегай зла, будь добр и честен. Но если я считаю своей обязанностью не только воздерживаться, но и действовать, то есть работать над собственною натурою и вмешиваться в дела других, в ход обстоятельств, то передо мной возникают задачи безконечные, неодолимые. Отшельник, ежеминутно думающий о подвигах, политик, без устали работающий для прогресса и своей партии,— вот люди деятельного долга, которые знают, что они должны делать. Но ведь это фанатическая борьба с самим собою, или с ходом всемирной истории; это задача отрицательная, возстание против каких-то сил, не от нас зависящих. Что это за силы? Как с ними бороться? И могу ли я их победить? Вообще говоря, конечно, не могу. Если же так, то мне остается как-нибудь принять их. Мне нужно научиться не делать свою жизнь, а как-нибудь принимать ту, которая мне дается. Я должен покориться неведомому мне творчеству.

Буду продолжать в следующем письме.

Ваш всей душой Н. Страхов.

1875 г. 16 Ноября.

P. S. Вот начало, безценный Лев Николаевич. Я им не совсем доволен, также как и своею копировальною книжкою. Но буду продолжать, хотя я в очень дурном расположении духа и меня постоянно тянет к жалобам и сомнению. Я проведу дальше различие между деятельным и пассивным отношением. Во мне самом так мало деятельного начала, что я часто дивлюсь на самого себя, как на урода. А для того, чтобы проповедывать, убеждать, настаивать, нужно непременно какой-нибудь принцип деятельности. Когда же я перебираю всякие принципы, которые теперь выставляются, я не нахожу ни одного достойным понятия,— такого принципа. Вот мое положение. В нем лучше всего молчать, а не говорить.

Буду ждать Вашего письма. Прошу Вашей критики, Ваших вопросов — они оживят меня.

Графине мое усердное почтение и желание всего лучшего. Душевно сожалею о её болезни.

Простите меня за все и помните больше всего мое глубокое уважение и любовь к Вам.

Ваш Н. Страхов.

1875 г. 23 Ноября¹).