Письмо Н. Н. Страхова Толстому, 24-го апреля 3890

24-го апреля 3890 г. Петербург.

Что Вам написать, безценный Лев Николаевич? О своих работах не знаю что сказать. Вероятно мой Афон [Статью "Воспоминание о поездке на Афон" — в октябрьской книжке "Русского Вестника" за 1889 г.] Вы нашли односторонним, краткий и кроткий ответ Тимирязеву ["Спор из-за книг Н. Я. Данилевского" — в декабрьской книжке того же журнала.] — не довольно кротким, Сборника Н. Я. Данилевского [Изданный Страховым "Сборник политических и экономических статей Н. Я. Данилевского", С.-Пб. 1890 г.], может быть, вовсе не читали, но может быть обратите внимание на мою последнюю книжку — 2-е издание 2-го тома Борьбы ["Борьба с Западом в нашей литературе", С.-Пб. 1890; сюда вошли статьи Страхова по дарвинизму (спор его с Фаминцыным и Тимирязевым).]. Очень и очень прошу Вас, прочтите предисловие к этому изданию, а об остальном, т. е. о Роковом вопросе и что к нему относится (все это Вам неизвестно), не смею просить, чтобы Вы прочитали: писано это слишком по журнальному, хотя и касается такого важного дела, как наши отношения к Полякам [Статья Страхова "Роковой вопрос", напечатанная впервые в 1863 г., в апрельской книжке журнала "Время" и касающаяся Польского возстания, перепечатана в сборнике "Борьба с Западом в нашей литературе" (стр. 111–146).]. Вы знаете, конечно, что ничье внимание, ничей отзыв мне так не дороги, как Ваши, хотя чувствую, что полной похвалы я уже не могу заслужить от Вас.

Успех мой у публики до сих пор растет, хотя есть какое-то колебание и я начинаю ждать минуты, когда книги мои перестанут настолько расходиться, чтобы можно было еще и еще издавать. Например, Заметки о Пушкине [Изд. 1888 г.; новое, посмертное, издание выпущено в 1897 году И. П. Матченком в Киеве, с прибавлением двух заметок о Фете и одной о графе А. А. Голенищеве-Кутузове.], кажется сели. Афон имел удивительный успех — конца не было похвалам. Кстати — наконец я познакомился с Александрой Алексеевной [Над строкой надписано: Андреевной. См. выше, в конце письма No 229.] Толстой; она встретила меня у Кузминских, позвала к себе, и дважды я по часу и больше сидел у нея. Она все нападает на Вас, а я защищаю Вас. По случаю Афона она сказала: "ну, я прочла и вижу, что Вы верующий..." Я стал отрекаться и указывал на то, что в моем разсказе этого нет. Она очень добра и очень чиста. Какая прямота и искренность! А все-таки — нет у нея настоящего дела и она волнуется и хлопочет, чтобы наполнит жизнь.

К новому году Академия Наук выбрала меня членом-корреспондентом. Почему-то я был очень этим доволен, хотя выбран по Отделению языка и словесности, т. е. за хороший слог. Теперь стараюсь приучить себя говорить: у нас в Академии ["Вы знаете,— писал Страхов В. В. Розанову 5-го января 1890 г.— меня выбрала Академия Наук членом-корреспондентом. Вот награда, которая была мне очень приятна". (В. Розанов. Литературные изгнанники, т. 1, С.-Пб. 1913, стр. 210). Толстой был избран членом-корреспондентом Академии (так же как и Страхов — по отделению Русского языка и словесности) 29-го декабря 1873 г.,— одновременно с графом Алексеем Константиновичем Толстым (Б. Л. Модзалевский, Список членов Ими. Академии Наук, С.-Пб. 1908 стр. 239).].

Успех России и Европы [Книга Н. Я. Данилевского, которой H. Н. Страхов в 1889 г. выпустил 4-е издание (5-е вышло в 1895 г.).] все еще растет, т. е. книга быстро расходится, и случается слышать большие восторги от тех, это в первый раз прочел.

Теперь я уже кончил все хлопоты с умственным наследством Данилевского и принимаюсь за свои темы — о времени, числе и пространстве [Над статьей этой Страхов работал и в июне (В. В. Розанов, Литературные, изгнанники, т. I, С.-Пб. 1913, стр. 222).], и еще о законе сохранения энергии [Там же, стр. 224–25. Статья была закончена 23-го ноября 1890 г. и полнилась в журнале "Вопросы философии и психологии".]. Вторую тему думаю обработать летом — можно будет делать это во время поездок.

Здоровье мое не очень важное — грудь и живот часто не дают выходить из дому. Но голова свежа и старость подходит, кажется, покойная. Слышал я, что Вас мучили желчевые камни и очень сожалел.

Вот мой полный отчет, безценный Лев Николаевич. Одного тут не достает — моей нравственной жизни, и все мне думается, что я что-то откладываю, что есть что-то самое серьезное, за что нужно взяться всею душою, и чего я не делаю. А впрочем, идеал жизни не есть ли жизнь самая простая, не притязательная, не порывающаяся? На дело не напрашивайся и от дела не отказывайся — как бы найти это равновесие?

С Крейцеровою Сонатою — в литературном отношении я совершенно помирился, видя, как действует Ваша повесть. Конечно Вы знаете, что целую зиму только об ней и говорили что вместо как Ваше здоровье? обыкновенно спрашивали: читали ли Вы Крейцерову Сонату? Цензура очень Вам услужила, задержавши печатание, и Соната известна теперь и тем, кто не читал Ивана Ильича [Т. е. "Смерть Ивана Ильича".] и Чем люди живы,— или читал, да ровно ничего не вынес. А Соната написана так, что всех задела, самых безтолковых, которые приходили бы только в глупый сладкий восторг, если бы она была написана полною художественною манерою. Как естественно, что Вы торопились высказать нравоучение! Эта искренность и естественность подействовали сильнее всякого художества. Вы в своем роде единственный писатель: владеть художеством в такой превосходной степени и не довольствоваться им, а выходить прямо в; прозу, в голое разсуждение — это только Вы умеете и можете. Читатель при этом чувствует, что Вы пишете от сердца, и впечатление выходит неотразимое. Разных мнений я передавать Вам не стану, хотя много было наговорено презабавных глупостей. Поразительно то, что чаще всего не замечали нравственной цели, не видели осуждения эгоизма и распутства; так все сжились с привычками эгоизма и распутства, что прямо обижались на Вас, зачем Вы нападаете на неизбежное а на то, с чем мы прекрасно поживаем. Только молодые умные люди, только чуткия и умные женщины понимали Ваше обличение, признавали зло, против которого Вы возстали, и сочувствовали проповеди целомудрия. Меня удивила Графиня Ал. Ал. [sic] Толстая — та прямо выпалила: "Как? Он хочет прекращения рода человеческого?" — Точно на ком-нибудь лежит обязанность хлопотать о продолжении этого рода! Уж не завести ли случные конюшни?

Простите меня — слишком много я Вам наболтал. Плоды просвещения удалось мне слышать у Татьяны Андреевны [Кузминской.] и я очень любовался — это картинно и смешно, и поучительно. Ну будет, будет мне писать! От всей души желаю Вам здоровья Кое усердное почтение Софье Андреевне. Татьяне Львовне [Толстой.] величайшая благодарность за Киркегора [См. выше.]. Читал я его, читал — сил нет, как тяжело! Я достал потом немецкий перевод, целую книгу,— думал будет легче. Нет, тоже самое! М переводчик его великий почитатель, пишет в предисловии, что не ручается везде ли его понял. Ну как же это вышло, что такой непонятный писатель приобрел большую известность и нашел себе последователей? Право, это трудно понять.

Ваш неизменно преданный Н. Страхов.

1890. 24 апр. Спб.

P. S. Часто видаюсь с Ольгой Александровной [Данилевская, вдова Н. Я. Данилевского.]. Она замучена детьми и братом. Но и терпелива, и светла.