Письмо Н. Н. Страхова Толстому, 24 июля 1890

24-го июля 1890 г. Воробьевка 1 ).

Простите меня, безценный Лев Николаевич, что я так запоздал; давно следовало бы и благодарить Вас и разсказать о том, что я здесь нашел, и даже продолжать тот разговор, который начался, когда дождь, к великому моему счастью, остановил меня в Ясной Поляне. Всю дорогу я думал об этом разговоре; но в Воробьевке [Имение А. А. Шеншина-Фета.] я вдруг попал в такую глушь, в такия дебри речей и понятий, что меня совсем ошеломило, и я долго прислушивался, не зная, что мне говорить и делать. Старики даже обиделись. "Что ж вы все молчите?" говорит Полонский [Яков Петрович поэт.]. "Разве мы все глупости говорим? Какая гордость! Вы хотите показать, что не стоит принимать никакого участия в наших спорах!" и т. д. Конечно, на такой упрек и я, полушутя, разсердился. С ними, действительно, стало уже трудно говорить. Они болтают слишком безсвязно и слишком много и часто недослышат и не понимают, особенно Полонский, которому вместо курица слышится улица, вместо в дребезги — в древности и пр. Не раз мне было жалко чувствовать, как они одряхлели, и невольно усиливалось сознание собственной дряхлости.

Разумеется, разговоры идут преимущественно о поэзии, Марциале, Фаусте и т. д. После живого ключа, который бьет в Ясной Поляне, я попал на узкую и глухую тропинку, по которой они ходят взад и вперед. Конечно, Афанасий Афанасьевич [Фет-Шеншин.] продолжает ратовать против христианских начал, забавно доводя свои речи до крайности, которая их опровергает. А впрочем, он глубоко скучает и не раз выражал жалобу на то, что все еще живет на свете.

Потом, когда я уже спелся с ними, на меня нашла новая беда — я простудился и несколько дней чувствовал себя нехорошо. Кажется теперь все прошло.

Сейчас был у меня предлинный разговор с Фетом, и мне яснее прежнего стала удивительная уродливость его умственного настроения. Ну можно ли дожить до старости с этим исповеданием эгоизма, дворянства, распутства, стихотворства и всякого язычества!

А посмотрите, как он верно держится за известные стороны древних, Гете, Шопенгауэра. В сущности он всеми силами старается оправдать себя, то есть ту жизнь, которую вел и до сих пор ведет. Какое безобразие мыслей! Если бы люди не были лучше своих мыслей и действий, то от Фета нужно бы отвернуться с презрением. Я старался объяснить ему, почему он не имеет успеха. "Люди просят у Вас хлеба, а вы даете им камень". И я указал ему на Ваш успех, который оттого и происходит, что вы даете пищу голодным.

В разговоре мне стало также ясно, почему он пишет все любовные стихотворения. Он их придумывает по ночам, во время безсонницы или во сне. Его жизнь проходит перед ним, и в ней самым важным и сладким оказываются заигрывания с женщинами. Он их и воспевает. Плохой я проповедник, но все-таки мне удалось высказать, что решительно не одобряю его мыслей и вкусов.

Все ношусь с мыслью писать об Вас. Статья Цертелева об Вас в июле Русск. Обозрения — истинное безобразие: так нетолково все и путано [Статья князя Дмитрия Николаевича Цертелева "Учение гр. Л. Н. Толстого о жизни" — в "Русском Обозрении" 1890 г., No 7, стр. 268–296.]. Здесь я не могу ничего писать: лучшие часы утра отнимает Фет; но я все-таки успеваю много читать. Основательно познакомился с Метафизикой в древней Греции Трубецкого [Книга князя Сергея Николаевича Трубецкого, вышедшая в Москве в 1890 году.] и нашел, что это превосходная книга. Например, мысль, что философия греков стоит в связи с их религиею; [или] также мысль, что религия греков была подготовлением в христианству,— подобные мысли тут доказываются с большою ясностию и твердостию. Это настоящий историк и он не так силен в тех местах, где пускается в отвлеченные разсуждения. Очень меня занял роман P. Loti "Pêcheur d'Islande", который я стал читать, когда наступили утомительные жары. Спокойно, сериозно, а по местам какая правда, схватывающая за сердце! Напр., старуха. Yvonne. Конечно, в дедом это все-таки сочинение, как будто написанное в отпор картинам Zola. Во всяком случае это настоящая литература, и нельзя не радоваться её успехам.

Не знаю, как мне благодарить Вас за Ваше гостеприимство. Мне больше хочется извиняться за свою вялость, за то, что может быть досаждал Вам чем-нибудь. Если так, то было это против моей воли. Видеть и слышать Вас было для меня истинным наслаждением, и когда Вы на меня нападали, мне не так хотелось защищаться, как слушать то, что Вы говорите. Я очень счастлив этим месяцем в Ясной Поляне.

Дней через десять я тронусь отсюда и на денек заеду к Вам. Надеюсь, что здоровье Ваше поправилось — дай Бог!

Мои хозяева [Афанасий Афанасьевич и Марья Петровна Шеншины.] и Полонский просят передать Вам усердные поклоны. Софье Андреевне и Татьяне Андреевне [Кузминской.] мое большое почтение.

Ваш неизменно преданный Н. Страхов.

1890. 24 Июля. Воробьевка.