Письмо Н. Н. Страхова Толстому, 3 февраля 1878

Спб. 1878. 3 февр.

Конечно я к Вам приеду, безценный Лев Николаевич.

На что нам деньги? На веселье

Кому их жаль?

Простите, что шучу; но в самом деле — у меня и деньги есть, и посещение к вам — сущая радость. В середу на масленой вечером я буду у Вас. И лошадей не высылайте — все будет легко и без хлопот.

Вы мне написали чудесные мысли, которые очень поразили меня я с которыми не могу не согласиться. В одном только буду противоречить. Вы пишете, что ответы религии на вопросы нашего сердца сложились, выработались некоторым взаимодействием человеческих жизней. Но тогда они представляли бы прогрессивное движение — правильное, повышающееся. Между тем этого допустить нельзя. В религии сильнейшим образом действуют — консерватизм и синкретизм. Верование, имеющее определенный смысл, сохраняется не смотря на то, что смысл утрачен, или совершенно изменился, и различные верования, даже противоречащия, срастаются вместе и примиряются каким-то странным образом. Поэтому рост религии есть совершенно неправильное усложнение, которое делает ее все страннее и неправильнее — с точки зрения ума.

Христианство все в себе совместило — и буддизм, и иудейство, и язычество; оно отозвалось на все вопросы сердца,— за то понимать его уже вовсе невозможно. Как мне горько иногда, что воспитанный на евангелии, я теперь не могу читать его с ясной мыслию. Буддизм или магометанство понятнее — Вы сами это знаете.

Когда я писал свою статью о психологии, мне пришло на мысль, что сон есть настоящая картина того, как живет человечество. Оно в целой своей массе конечно мыслит, желает и чувствует; но так, как мы это делаем во сне. Самые странные сочетания представлений кажутся ему полными смысла (Вы это описывали столько раз); чувства и желания вызывают сейчас же образы — и мы им верим, и все это конечно имеет смысл, все это — живое; но чем дольше спит человечество, тем разнообразнее и сложнее выходят его сновидения. Старые сны не исчезают, а приплетаются к новым, и путаница растет без конца. В глубине конечно совершается рост жизни, и постепенно светлеет сознание; но рядом- с этим, на поверхности, продолжается безпорядочный вихорь образов.

В настоящую минуту я обременен тяжелым делом — я считаю себя обязанным ездить на лекции Соловьева [Владимира Сергеевича.] о религии, 29 Янв. была первая, сегодня вторая. Если желаете скоро иметь о них понятие, достаньте Голос; да не прислать ли Вам? А когда приеду, я разскажу Вам подробно свои впечатления. Мне так странно бывает, что я готов спрашивать себя: не во сне ли это? Соловьев нашел себе покровителей в Константине Николаевиче [Великий князь.], Евгении Максимилиановне [Супруга принца Александра Петровича Ольденбургского, ныне здравствующая.] и пр. Макарий, (Архиеп.) Литовский [Макарий Булгаков (ум. 1832), с 1868 г. архиепископ Литовский, с 1879 г.— митрополит Московский.] его слушает. Сегодня постараюсь пересмотреть великосветскую публику. Но кажется напрасно я буду искать там серьезного человека, который любит настоящее и умеет отличать его, который знает, что такое искренность и правда. Не поверите, как это все тяготит меня. На беду же я знаком с Соловьевым. Я чувствую, что мне следовало бы говорить ему, сказать ему свое мнение и об его разсуждениях и об той обстановке, среди которой он действует. Но я пока молчу и собираюсь с мыслями, а дело идет все шире и дальше, как сновидение, которого не можешь остановить, хотя и чувствуешь, что спишь.

Вчера был у меня милейший Степан Андреевич [Берс.] и доставил мне большую радость. Все об Вас говорила и договорился он до того, что слезы нежности выступили на глаза.

Вы пишете, что Вам нездоровится эту зиму — как это грустно! И все Ваше настроение за последнее время не раз наводило на меня грусть. Та непрерывная духовная работа, которая в Вас совершается, имеет несколько мрачный характер. Вы не даете себе отдыха. И не могу я сказать Вам ничего, что бы Вам помогло. Только любовь моя и уважение к Вам возрастают.

Моя работа запнулась на самом конце и никак не хочет кончиться.

Вдруг изменилось настроение духа, пропала уверенность и ясность мысли.

Стасов пристает ко мне, чтобы я Вас упросил

1) Дать свой портрет для Публичной Библиотеки.

2) Позволить Третьякову послать Ваш портрет на Парижскую Выставку.

Простите пока.

Ваш всею душою Н. Страхов.

Об Некрасове как верно! Сравнение его судьбы с судьбой Крылова — поразительно; а между тем, по содержанию, по тону — повидимому никакого сходства.

Говорят, что в Анне Карениной много опечаток: я знаю, что Вы мне это простите; но самому мне очень досадно.