Письмо Н. Н. Страхова Толстому, 5 февраля 1888

5-го февраля 1888 г. Петербург.

Простите, безценный Лев Николаевич, что не тотчас отвечал Вам [Письмо Толстого, на которое отвечает Страхов, неизвестно.]. Я поджидал, что может быть еще придет от Семевского та корректура, о которой Вы пишете. Но вот прошла неделя — ничего нет; вероятно, Семевский заупрямился, как это я и предчувствовал [В письме от января 1888 г. Толстой писал Михаилу Ивановичу Семевскому (редактору-издателю "Русской Старины"): "Уважаемый Михаил Иванович!.. Рукопись Бондарева очень стоит того, чтобы быть напечатанной, и вы сделаете доброе дело, издав ее... "Русскую Старину" я всегда читаю с интересом и удовольствием и потому очень благодарен вам за предложение присылать ее. Любящий вас Л. Толстой" (печатаемый отрывок приведен по книге: "Знакомые. Альбом М. И. Семевского". С.-Пб. 1888, стр. 396). О какой статье Бондарева хлопотал Толстой, обращавшийся по поводу нея и к Страхову, не знаем, т. к. в "Русской Старине" таковой не появлялось; о самом же Тимофее Михайловиче Бондареве (крестьянине-сектанте, сосланном в 1867 г. в Сибирь) Толстой написал (в 1890 г.) особую статью (вошла в XIII т. Собрания его сочинений) и заметку, написанную для Критико-Биографического Словаря Русских писателей и ученых С. А. Венгерова, который и напечатал ее в VI томе своего издания (С.-Пб. 1897, стр. 447–453). В "Русской Старине" за 1887 г. был помещен очерк литературной деятельности Толстого, написанный О. ф. Миллером, и портрет Толстого, гравированный В. В. Матэ, а в 1889 — гравюра на меди, работы художника ф. Меркина.]. Недавно со мною случилась совершенно подобная история: Соловьев писал мне, что Стасюлевич пришлет мне корректуру его статьи Россия и Европа; но я напрасно этого ждал, а вчера Соловьев пишет мне [См. это письмо Соловьева (от 30-го января, из Москвы) в книге "Письма Владимира Сергеевича Соловьева", т. I, С.-Пб. 1908, стр. 50–51. Ср. также письма Соловьева к М. М. Стасюлевичу в издании "М. М. Стасюлевич и его современники", под ред. М. К. Лемке, т. V, стр. 340–341.], что Стасюлевич не захотел моего посредничества, и статья явилась в No 2 Вестн. Европы, миновав мои руки. Это мне досадно. Вы видите, что Семевский и Стасюлевичь не очень много питают ко мне доверия и расположения [В цитированной книге "Знакомые. Альбом М. И. Семевекого"! на стр. 80, имеется автобиографическая запись H. Н. Страхова, занесенная им в марте 1878 г. (ср. выше, стр. 154).]; мне хочется их ругать и я чувствую, что сам виноват: когда встречался с ними, не мог я сдержать своего высокомерия перед такими почтенными людьми, и они хорошо поняли впечатление, которое во мне производят. Вот и лишили они меня чести, которую я очень ценю. Следует мне утешиться тем, что Ваше доверие, или Соловьева значить много, а их нерасположение и опасение, пожалуй, служит мне же в похвалу.

Все это я шучу, безценный Лев Николаевичь; больше всего мне досадно, что я не знаю Вашего писания или не так скоро узнаю, что в нем, о чем дело. А если бы я раньше знал статью Соловьева, то, может быть, и помешал бы хотя немножко её безобразию [Статья Соловьева "Россия и Европа" была написана по поводу книги Н. Я. Данилевского и сборника H. Н. Страхова ("Борьба с Западом в нашей литературе") и была напечатана в февральской (стр. 742–761) и апрельской (стр. 725–767) книжках "Вестника Европы" (перепечатана в его брошюре "Национальный вопрос в России", изд. 2-е, С.-Пб. 1888). В том же журнале за 1890 г. (No 12, стр.701–736) Соловьев поместил еще одну статью о книге Н. Я. Данилевского: "Немецкий подлинник и Русский список". Он же написал статью о Данилевском в "Энциклопедическом Словаре" Брокгауза-Ефрона.]. Какой зыбкий ум! Еще раз я убеждаюсь, что он неспособен понимать действительность и даже понимать книгу, которую разбирает. Он всегда носится на сто верст выше того предмета, о котором говорит, и ничего в нем не видит. Он написал несколько статей о Достоевском, в которых нет ни одного слова относящагося к действительному Достоевскому и к его действительным писаниям [Книжка Соловьева: "Три речи в память Достоевского (1881–1883 г.)" издана была в Москве в 1884 г.]. Но теперь, кроме того, он (Соловьев) написал такую безтолковщину, которая даже понизила мое уважение в его уму. "Россия — европейская нация" — в одном месте, а в другом: "Русские — один из полудиких народов востока". Да вообще, разве можно доказывать темы [чисто] общеотрицательные?— Буду писать ему, хотя, чувствую, что столковаться нет почти возможности.

Статья Лесевича [Статья Владимира Викторовича Лесевича (род. 1837, ум. 1905); автора многих работ по философии, публициста. "На днях был у меня другой философ, Грот", писал Страхову Соловьев 30-го января 1888 г.: "и с большим аффектом передавал, что некто г. Лесевич в "Русской Мысли" разнес всех русских философских писателей последнего времени. Во главу угла он, по словам Грота, поставил меня, затем досталось Вам, в особенности же ему, Гроту" (Письма В. С. Соловьева, т. I, С.-Пб. 1908, стр. 50).] в Р. Мысли задела меня за живое. Он говорит, что я влюблен в самого себя и все о себе говорю. Хотя дело вовсе не в этом, но неужели это правда? Неужели речи мои противны по сквозящему в них себялюбию и высокомерию? Или он сам уж через чур самолюбив и может спокойно видеть большую букву I [T. е., I — по-английски,"я" (местоимение).] только у Дарвина, или Милля?

За то я получил из Ельца от одного учителя гимназии письмо, которое могло бы утешить самого гордого и занесшагося человека. Много ума, души и самое сердечное сочувствие.

Все я Вас занимаю своею интересною особою. Но вот новость, которая гораздо важнее. Вчера пришло большое письмо от Ольги Александровны Данилевской; она пишет, что тоска её прошла и что наступила у нея радость, какой прежде не бывало. Разсказывает она это с волнением, почти со стыдом за свое "старое истрепанное сердце", но так ясно, с такою живостию и полною душевною чистотою, что, кажется, никогда я еще не приходил в такое умиление, как от этого письма. Она много стала плакать, она доверилась Богу вполне и без раздела и — погрузилась в свои житейския хлопоты с охотою и энергиею, каких прежде не бывало. До я не могу Вам передать всего и так, как написано, и готов бы прислать Вам вопию с этого удивительного письма, если бы только она разрешила — а это невозможно. Да, мы рождены для света и радости, о которых большинство людей не имеют и понятия;' благословенно всякое горе и всякия страдания, если они наводят нас на этот путь.

Каждый день я думаю об Вас, безценный Лев Николаевич, и не только потому, что имя Ваше теперь, можно сказать, наполняет воздух. Все я обдумываю Ваши мысли и все готовлюсь выступить Вашим проповедником. Поздравляю Вас с успехом Вашей драмы в Париже. Что за тупость нашла на тех, кто говорил, что эта драма не годна для театра? Она вся — зрелище от первой строчки до последней.

Грустно слышать, что Вам нездоровится; дай Бог поправиться! О себе скажу, что и не думал дожить до такого здоровья: и бодр, и толстею, и чуть ли борода не начинает темнеть. И все радуюсь своей свободе. Теперь кончаю свое издание Россия и Европа; еще неделя работы и тогда — писать свою последнюю книгу. Книги мои идут не шибко, но идут-таки; всего лучше идут Критическия статьи, так что, если бы наживать деньги, то нужно бы мне писать о литературе.

Простите меня! Мое усердное почтение Графине. Дай Вам Бог всего лучшего.

Всей душою Вам преданный Н. Страхов.

1888. 5 Февр. Спб.