Письмо Н. Н. Страхова Толстому, 5 ноября 1887

5-го ноября 1887 г. Петербург.

Не забудьте меня, безценный Лев Николаевич! Я часто вспоминаю о Вашей печатающейся книге ["О жизни и смерти".] и думаю, что если ее задержат, то мне не скоро прийдется ее читать. Если Вам можно как-нибудь этому помочь, то очень прошу Вас об этом. Как бы мне важно было перечесть теперь то, что я читал в Ясной! Занят я Вами безпрестанно. Гражданин, ежедневная газета Мещерского, открыла поход на Вас; выступил там Кристи,— и так безтолково, что я пришел в недоумение. Он все ссылается на книгу Остроумова ["Гр. Л. Н. Толстой", Харьк. 1887 (отдельное издание статей Остроумова, печатавшихся в 1885–1887 г. в харьковском журнале "Вера и Разум").]; чтобы прояснить себе дело, купил я эту книгу и до половины прочитал. О умно, и с чувством, и со старанием, но вместе — безконечно-отвратительно и в нравственном, и в умственном отношении. Нет,— церковный фанатизм есть проказа, искажающая все в душе человека! Но в этом отношении дело любопытное, и я хорошенько вникну в книгу.

Статья против Тимирязева ["Всегдашняя ошибка дарвинистов" (см. выше).] почти кончена и первая, большая часть уже сдана в редакцию. Сам я доволен тем, что распутал дело до конца, так что всякому, желающему понять, оно будет вполне ясно. Вот больше года я все работаю для памяти Н. Я- Данилевского; она мне очень дорога, но часто я и скучал над работою. Вопрос конечно важный и его непременно нужно поставить как следует. Но тут нет пищи для души, нет интересного для меня даже как натуралиста; спиритизм совсем другое дело, и там я был хозяином; здесь же по необходимости мне нельзя выходить из тех границ, в которых вел дело И. Я. Данилевский. Но память о нем согревает меня; я не могу об нем подумать без умиления, и не могу читать его книгу, не восхищаясь его ясным умом.

Теперь мне еще предстоит кончить печатание нового издания России и Европы, приложить хоть коротенькую биографию — думаю, к новому году все будет готово [3-е издание книги Данилевского, с его портретом и посмертными примечаниями, вышло, действительно, в начале 1888 г., 4-е издание, H. Н. Страхова, было издано в 1889, а 5-е, со статьею K. Н. Бестужева-Рюмина (тоже издание Страхова) — в 1895 году.].

Грипп засадил меня больше прежнего в мое уединение. Но перед этим я дважды был в мастерской Репина, и ничего еще не написал Вам об этом. Конечно он по искусству стоит далеко выше всех наших живописцев. Давно уже я испытал, что если на выставке есть одна-две картины Репина, то они обыкновенно заслоняют собою всю выставку. Но как он сам мил! Более серьезного, скромного и спокойного человека я не встречал! Он весь погружен в свое художество, нет у него и тени тщеславия, и с какою живостью и завистью он ценит достоинства чужих произведений! У него я нашел портрет покойного Мстислава Прахова [О нем см. выше, стр. 208–209.], человека очень мне дорогого. Видел и удивительную картинку, на которой Вы пашете. Это доходит до совершенства. Слышал я от него, что Вы не позволяете ему пустить ее в политипажах и в олеографии. Почему это, дорогой Лев Николаевич? Об этом начинают довольно много говорить; я же всегда думал, что Вы вовсе не желаете нарочно производить шум. Вы меня простите, что, не зная хорошенько дела, суюсь к Вам со своим мнением. Но я видел картину, и хочу сказать только об ней. Она никого не может ни удивить, ни повести к каким-нибудь толкованиям. Дело совершенно просто. Что Вы пашете, это знают и в России, и в Европе и в Америке. Что Репин вздумал Вас так написать — дело самое естественное; что же иное делать живописцу? И мог ли он выбрать что-нибудь лучше? Потом он захотел размножить свою картину, также, как всякую другую; это ведь все равно, что человек, написавший повесть, хочет ее напечатать. Конечно он позаботится сколько может, чтобы снимки были хороши. Кому же охота выпускать в свет свое произведение в искаженном виде? И так, все имеет самый натуральный в мире ход; почему же этому препятствовать?

В душе я всегда очень восхищался тем, как Вы действуете относительно Вашей известности и Ваших произведений. Вы никогда не делали ни шагу ни для того, чтобы что нибудь распространять, ни для того, чтобы что нибудь скрывать. Все шло само собою, и Вы оставались спокойным и при похвалах и при нападках; если искажались и перевирались Ваши мнения, если Вас обвиняли в безбожии и всяких преступлениях, Вы не протестовали; когда Р. Вестник отказался напечатать конец Анны Карениной, Вы не сказали ни слова [См. выше, стр. 118–123.]. Отчего теперь в таком простом случае, как картина Репина, Вы изменяете Ваш образ действий? Трудно Вам взять на себя заботу о своей репутации; что бы Вы ни делали, все только будет увеличивать шум и вместе кривые толки. Вы же до сих пор всем своим поведением доказывали, что Вы чужды и всякого тщеславия и всякой щепетильности.

Простите, безценный Лев Николаевич, за эти разсуждения. Дай Вам Бог всего хорошего!

Графине мое усердное почтение. Начал я пересматривать Ваши сочинения. Начало выбора уже сделано, именно в Русской Библиотеке Стасюлевича [См. выше, стр. 189–192 и сл.]; а у меня еще сохранились предварительные работы для этой Библиотеки, так что мне стоит только доканчивать.

Еще раз простите.

Ваш всею душою Н. Страхов.

1887. 5 ноября. Спб.