Письмо Н. Н. Страхова Толстому, 6 ноября 1889

6-го ноября 1889 г. Петербург.

Вашу повесть, безценный Лев Николаевич, я слышал 28 Октября у Кузминских в большом обществе; читал Кони [Вспоминая об этом чтении, Анатолий федорович Кони пишет, что он "останавливался от внутреннего волнения, сообщавшагося и слушателям этого удивительного произведения" ("На жизненном пути" т. 2, С.-Пб. 1912, стр. 8).], очень хорошо. Простите, что до сих пор я не написал Вам; мешали дела, да я надеялся, что хорошенько обдумаю, и ждал, что мне дадут рукопись и я еще лучше пойму, когда перечту. Но время идет, и хочу написать, что понят по первому впечатлению.

Сильнее этого Вы ничего не писали, да и мрачнее тоже ничего. Много есть замечаний и описаний изумительных по глубине, до которой они проникают в душу, и страшных по своей правде. А сказаны и схвачены так просто и ясно! Герой Баш — несравненный пример эгоиста, и эгоизм его является во всей своей отвратительности. Как хорошо, что он убивает жену не за вину, а просто по ревности, для которой у него в душе нет ничего сдерживающего, и которая совершенно права в отношении к его жене. Какой ужас! Какия мучения! Он убил, но они все-таки продолжают ненавидеть друг друга — вот где верх несчастия и страдания!

Что и говорить — правда дышет в каждой строке, в каждой сцене. Не смотря на то, я заметил, что впечатление у слушающих было смутное, да и мне самому что-то мешало вполне вникать в отдельные мысли и описания. Вы взяли форму разсказа от лица самого героя, форму, которая Вас очень связывала, а у слушателей являлись вопросы: кто собеседник? Почему разсказчик долго-долго не приступает в делу, а ведет разсуждения об общих вопросах? Притом, есть как мне показалось, одна главная неясность: в каком духе он разсказывает? По некоторым местам можно подумать, что эгоизм в нем сломлен, и он уже видит свои действия в истинном их значении; по другим кажется, что он готов опять и без конца убивать свою жену, и нет в нем и тени раскаяния.

Кроме того, развязка происходит слишком быстро, т. е. мало разсказано до той минуты, когда появляется музыкант. Поэтому кажется, что герой — не вполне нормальный человек, непомерно ревнив и нервен. Между тем он человек обыкновенный и постепенно пришел в такое состояние. Долгия разсуждения, которые предшествуют разсказу, глубокия и важные, теряют силу от ожидания, в котором находится слушатель. Их следовало бы положить в сцены, которые, однако, не мог продолжительно разсказывать убийца, занятый больше всего последнею сценою — убийством.

Но какое богатство содержания! Например разсуждения о докторах, о музыке, о детях — да всех не пересчитаешь! А мысль о том, что люди перестанут наконец совершать грех, ведущий к деторождению! Она меня очень восхитила. Вообще, хотя многое взято односторонне, но удивительно верно, и односторонность понятна у человека, который приведен к убийству жизнью без понятий о долге, жизнью самоугождения, всеми теперь принятою и проповедываемою.

Вероятно я с каждым новым чтением буду все больше влюбляться в Башу повесть — так ведь всегда со мною.

——-

Теперь скажу Вам смешное. Петербург, как Вы знаете, населен людьми очень стыдливыми и строгими насчет нравственности. Башу повесть нашли неблагопристойною. Редактор [Редактор "Русского Вестника" ф. Н. Берг.] Берг, успевший втереться на чтение, пришел в великое смущение от упоминаний об онанизме, сифилисе и т. д. Простите меня, ради Бога, что я уступил просьбе подобных пустоголовых людей и серьезно предлагал Вам печататься в Р. Вестнике. Не поверите, как мне самому тяжелы эти неизбежные сношения; я почти ненавижу и "Р. Вестник" и "Новое Бремя", а приходится с ними иметь дело, быть их товарищем, сотрудником и водиться с ними но приятельски. Какия времена настали!

С Вл. Соловьевым мы видимся, т. е. больше он бывает у меня, но он все злодействует в В. Европы, и я считаю долгом не молчать перед ним об этом. В последней статье он опирается на мнения Пыпина, пишет, что стал его продолжателем. О, какой же ветер в этой голове! И все ему нужно писать сообразно с настоящей минутой; он публицист и политик не хуже Каткова. Нужно наделать побольше шума — вот главная цель [3-го августа Страхов писал В. В. Розанову: "Соловьев был у меня несколько раз и видимо старался разсеять неудовольствие, которое мне сделал. Две его статьи в "Вестнике Европы" — одна о церкви, другая о славянофилах — очень слабы, но очень занозисты; кажется, они не сделали большого впечатления" (В. В. Розанов. Литературные изгнанники, т. I, С.-Пб. 1913, стр. 188).].

Моя ответная статья Тимирязеву почти готова ["Спор из-за книг Н. Я. Данилевского", появившаяся уже в декабрьской книжке "Русского Вестника" (перепечатана в книге Страхова "Борьба с Западом в нашей литературе", кн. 2, изд. 2, С.-Пб. 1890, стр. 542–567); под нею помета: 9 ноября 1889 г.]. Не знаю, будете ли Вы довольны, но его истинная злоба показала мне, как я дурно прежде написал, и я взял теперь совершенно спокойный тон. Статья будет маленькая.

Здоровье мое очень хорошо. Недавно я зашел к Репину, и он, после нескольких слов, говорит: "а ведь портрет не похож! Вы гораздо лучше". И действительно, что-то во мне наладилось, что тогда скрипело.

Дай и Вам Бог здоровья и всего хорошего! Софье Андреевне мое усердное почтение. К слову — графиня Александра Андреевна [Толстая, друг Л. Н. Толстого; переписка их, изданная Толстовским Музеем в 1911 году, неоднократно нами цитировалась.] много со мной говорила на чтении Вашей повести ["Крейцеровой Сонаты" у Кузьминских.] и велела в себе явиться. Она мне очень понравилась — есть у нея выражение истинной доброты. А больше всего на чтении меня заняла Татьяна Андреевна [Кузминская.]. Никто не слушал с такою жадностию; она вся волновалась от впечатления. Ну а после нея всех жаднее был я, Ваш неизменно преданный

Н. Страхов.

1889. 6 Ноября.