Письмо Н. Н. Страхова Толстому, 8 ноября 1874

8-го ноября 1874 г. Петербург.

Очень виноват перед Вами, безценный Лев Николаевичу все последние дни я твердил себе, что нужно, нужно писать к вам, и не мог собраться.

Вот с месяц, или с полтора, как мне очень не по себе; же разберу, что это такое — нездоровье или скука, скука оттого, что нет у меня настоящего дела, что я усиленно ищу его и не нахожу. Как бы то ни было, я виноват. Мне следовало известить Вас, что злодей Некрасов [Поэт Некрасов, редактор "Отечественных Записок", в сентябрьской книжке которых за 1874 г. была помещена статья Толстого о народном образовании, в виде письма к I. Н. Шатилову. Письма Некрасова к Толстому по поводу этой статьи (от 12-го октября 1874 г.) см. в книге П. И. Бирюкова, т. II, стр. 157.] не приготовил оттисков; я положился на него, а следовало самому похлопотать. Он обещал мне наконец 10 оттисков, но и тех не присылает. Был он у меня в Библиотеке [В Публичной Библиотеке, где служил Страхов.] и очень старательно заявлял, какой он благонамеренный и как мало сочувствует всему революционному; был мяу него и чуть не согласился остаться обедать с ним и — как он выразился — с его хозяйкою. Но оттисков все таки нет.

Ваше намерение продать роман в "P. В." очень смущает меня; я предчувствую, что Вы не сойдетесь. P. В. ["Русский Вестник" Каткова, где "Анна Каренина" действительно и начала появляться с No 1-го 1875 г.] имеет слишком мало подписчиков, и по делу с Достоевским я знаю, как он жмется. А не заводил ли с Вами переговоров Некрасов? Он просил меня сделать Вам предложение и даже содействовать с своей стороны, "так как Толстой-де человек своеобычный; пожалуй заупрямится". Я не торопился писать к Вам об этом, зная, что Некрасов сам с Вами в переписке; что же касается до того, чтобы уговаривать Вас в его пользу,— не хочу. Никак не могу желать усиливать то направление, которому он служит отчасти по личному настроению, но большею частью по лукавству и невежеству.

Вероятно Вы слышали о здешних возмущениях в Мед. Академии, Технол. Институте, Университете, Горном корпусе. Ужасная жалость берет при мысли об этой нашей молодежи. Они истинные дети по пониманию людей и действительности; и эти то дети заражены самыми извращенными понятиями,— им внушен фанатизм я энтузиазм — нелепейший. Может быть французские юноши еще имеют право ставить себя наряду со своими взрослыми людьми; но наши, как давно замечено, зреют очень медленно и долго остаются мальчиками.

Причина волнения — учебные строгости, которые усиливаются с каждым годом во всех ведомствах,— чего нельзя не одобрить, если только это делается как следует, без обид и ненужных тычков. Недовольство молодежи сорвалось на человеке, который (нужно отдать ей справедливость) вполне стоит антипатии. Это Дион, [Цион, Илья фадеевич, воспитанник Медико-Хирургической Академии, доктор медицины, профессор физиологии в Петербургском Университете (с 1870) и Медицинской Академии (с 1872 г.), в 1875 г. уволенный из нея и переселившийся заграницу; оставив научную деятельность, он занялся вопросами финансовыми, одно время состоял агентом Министерства Финансов; нападки его на Вышнеградского и Витте послужили поводом к вызову его в Петербург для объяснений (1897), но Цион не явился и приговорен к изгнанию из России.] проф. Физиологии, жид, хвастливый, нахальный, безсердечный. Он в Мед. Академии, отличающейся глубоким невежеством и чисто школьническими нравами, стал носиться со своею наукою и давить и студентов, и профессоров. Невежды ополчились против нахала, который знает на вершок больше; полтора года тянулась политика, сводившаяся на один мудрый вопрос: к больше знает?— Наконец, когда Дион принес на свою, первую лекцию (кажется в половине Октября) свою последнюю полемическую брошюру и стал раздавать ее студентам, прибавляя разные объяснения и величания, студенты разразились свистом и шиканьем и пошвыряли в Профессора полученные от него брошюрки.

Пожар распространился по другим заведениям, и теперь много молодых людей исключены и разсылаются на места жительства. Некоторые из них очень довольны: интеллигенция нужна-де не в Петербурге, а в глухих местах. Между тем общество — не шелохнется. Никто не боится этих волнений, никто не опасается за порядок, и даже мало говорят о событии; жалеть — никто не жалеет. Как глупы те революционеры,- которые теперь воображают, что могут возбудить общество, вооружить его против правительства! Больше, чем когда-нибудь, они теперь на воздухе. Народ их не знает и общество знать не хочет.

Возвращаюсь к Вашему роману. По своему обыкновению, я стал любить его и понимать тем больше, чем больше читал. Какая прелесть — сцена объяснения в любви Левина! Ученый разговор брата Левина — тоже безподобно! Как все это свежо, ново и безконечно правдиво и тонко! Разговор в трактире мне показался несколько длинным. Разумеется, это не помешает, так как он все-таки имеет все Ваши достоинства.

Азбука Ваша наконец одобрена, [См. выше, в предыдущем письме.] то есть одобрены все книжки для чтения; первая же и наставления для учителя одобрены только для учительских библиотек; а Арифметика вовсе неодобрена.

Шум из за Вашей статьи [О народном образовании, напечатанной в "Отечественных Записках".] идет страшный; Евтушевского, [См. предыдущее письмо.] который непочтительно отозвался об Вас в Педагогическом Обществе, осмеяли все газеты. Я говорил с Сент-Илером, [тоже.] моим давнишним приятелем, который тут главный столб педагогии. Он очень несогласен с Вами; сказал, что именно Евтушевский и Бунаков [тоже.] не подражают немцам и вступили на самостоятельный путь, который близок к Вашим мнениям; Вы напали будто-бы на отживающее направление, на те следы его, которые еще остались у Ев и Бун. Я хотел писать статью, но так не писалось, как еще никогда. Да в "Гражданине" почти и не стоит. Однако к Середе изготовлю. [Статья Страхова напечатана в NoNo 48 и 50 "Гражданина" за 1874 г.]

Пока, прощайте!

Ваш всею душою Н. Страхов.

1874 г. 8 Нояб. Спб.