Письмо Н. Н. Страхова Толстому, 8 января 1873

8-го января 1873 г. [Мшатка].

Письмо Ваше, безценный Лев Николаевич, так меня обрадовало и заняло, что и сказать не могу [Письмо от 12-го ноября 1872 г. по поводу книги Страхова "Мир как целое. Черты из науки о природе", С.-Пб. 1872 г.; оно напечатано в биографии Толстого, составленной П. И. Бирюковым, т. II, стр. 242— 246 и в издании П. А. Сергеенко "Письма Л. Н. Толстого", т. II. стр. 30–33. Подлинник хранится в архиве В. Г. Черткова.]. Огромное спасибо Вам за него; и вот был бы величайший грех с Вашей стороны, если бы Вы его не послали. Если у Вас есть или будут какие-нибудь листки, обращенные ко мне, умоляю Вас, не колеблитесь и присылайте — для меня все, что Вы пишете, относится к высшему роду писания, именно: Вы вовсе неспособны что-нибудь сочинить; все будут настоящия Ваши мысли и чувства, и следовательно все интересно и будет мною прочитано с любовью и уважением безпредельным.

Похвалы Ваши доставили мне огромную радость, а Ваша критика (в обыкновенном смысле) и огорчила и заставила много думать. Огорчение заключается вот в чем: Вам не нравится, когда я принимаюсь шутить (напр. Жители планет [Так озаглавлена и о них трактует 2-я часть книги H. Н. Страхова "Мир, как целое".]); я и прежде догадывался, что как только я оставлю сухия, холодные разсуждения (так отозвался один приятель вообще о моем писании), так у меня выходит что-то странное. Из этого тля меня следует тот вывод, что я не могу дать живого, теплого тона тому, что пишу. Нечего делать; прийдется вперед оставить попытки на глубокомысленную и тонкую шутливость. IX Письмо и Птицы [Отделы того-же сочинения.] не понравились Вам по этой причине; но есть тут и другая, более важная.

Из всех Ваших замечаний видно, что Вас неприятно задело — прямое выражение пантеизма. Вы положили палец на рану, написавши мне, что я унизил человеческую жизнь, поставивши её целью совершенствование (того, что заключается в организмах). Отсутствие нравственного смысла в книге (указания на идею добра) для Вас тотчас стало ясно. О, как бы я хотел иметь точные формулы для Вашего взгляда, для мысли, нравственной цели мира, и как бы хотел видеть отношение этой мысли ко всему, что есть в моей книге и от чего я не могу никак отказаться!

Книга писана давно; тогда я был ревностным пантеистом, так что потом был за то даже наказан жизнью и совестью. Вы сейчас заметили, что я слишком легко трактую о недовольстве жизнью и не упоминаю об религии. Я ее тогда не понимал и научился понимать только потом, от Шопенгауэра. Я тогда приписывал великую важность умственному прогрессу, литературе и подобным глупостям, и вот почему поэты были (да еще какая дрянь!) для меня важнее пережитого момента христианства.

До сих пор однако же я приписываю пантеизму величайшую важность, как прямо противо-христианскому движению, которым воодушевлено все умственное (движение) развитие Запада, которое составляет душу немецкой литературы, которое дало немцам силу, недавно ими обнаруженную, и произведет еще огромные последствия. Корень пантеизма глубок неизмеримо. Нам неизвестна другая наука, кроме науки пантеистической. Все привычки нашего ума сложились в этом направлении, и я не вижу выхода,— вот моя беда.

Печатая свою книгу, я иногда задумывался над вопросом — не дурную ли, не безнравственную ли книгу я печатаю? Прошу Вас, ответьте мне на этот вопрос. Переделать ее я не мог — не было ни времени, ни ясной мысли. Отказаться от нея — никак не мог; так ясны были почти все положения; почти сплошь все было дважды два четыре. Как я рад, что Вы ее прочитали! Не правда ли, что жаль было отказаться от этой массы соображений, которою в корректуре я сам любовался? Вот я и порешил — напечатать и тогда, закончив один период мыслей, искать выхода, сознательно пойти против самого себя, начать новую мысль, опираясь на старую.

Новый взгляд должен быть не ниже старого и следовательно удержать всю долю истины, которая есть в старом.

Мне было бы очень трудно, если бы я вздумал Вам разсказывать разные зачатки мыслей, которые у меня бродят и которые, я думал, начнут распускаться в Мшатке. [Имение Н. Я. Данилевского на Южном берегу Крыма.] В статье о Дарвине и о Парижской Коммуне [Эти статьи вошли в сборник H. Н. Страхова^; "Борьба с Западом в нашей литературе", кн. I и II.] я уже отрекся от Гегеля [Толстой упрекал Страхова за выписки из Гегеля,— встреченые им в книге "Мир как целое".], уже отрицаю тот непременный, строго-законный прогресс, который он находил в умственном движении человечества, отрицаю и то, что ум руководит историею, что она есть развитие идей. Мне хотелось бы однакоже спуститься до корня и взяться за теорию познания, в которой, мне кажется, уже заключена вся сущность дела.

Отвечу теперь на отдельные пункты. За дух Вы меня напрасно упрекаете; я употребил это слово только как известное название того, о чем хочу говорить, а не в смысле признания особой сущности. По смыслу всей книги мир есть нечто цельное, то есть все его явления вытекают из одной сущности. Все существующее я одинаково признаю проявлением духа.

Какая чудесная мысль у Вас, что сущность настоящей жизни есть нравственно-религиозное сознание, понятие добра. Если Вы можете пояснить мне это, то умоляю Вас, напишите мне еще об этом хоть страничку. У Вас сказано: понятие добра таково, что нельзя про него сказать, что оно есть у человека, но его нет у животного. Если тут нет описки, то я не понимаю.

Да и вообще — это мысль не Шопенгауэровская, так как она отрадна и светла, и берет положительную сторону дела, а не его процесс, не одну теорию явлений. Я боюсь сказать Вам, какой страшный смысл имеет в моих глазах философия Шопенгауэра; это новый удар и последний, сокрушающий все надежды человека; как Гегель приводит к [безо] отрицанию всего твердого в существующем и познаваемом, так Шопенгауэр приводит к отрицанию всего твердого в нравственности. По лучше не буду говорить. Поймите после этого, как радостна была для меня мысль, что Вы, самый милосердный из всех поэтов, исповедуете веру в добро, как в сущность человеческой жизни. Воображаю, что для Вас эта мысль имеет теплоту и свет, совершенно непонятный таким слепцам, как я.

Вы пишете, что из моей книги поняли меня; что это значит? Вели но очень обидно, напишите.

У Вас сказано: На стр. 76, отличая круговорот от жизни, автор опровергает смешение этих двух понятий не духом, а сознанием жизни, и это место прекрасно. Я не нахожу этого места, и хотел бы знать, на что Вы указываете, и за что меня хвалите.

Вообще Ваши похвалы очень метки; места о кристаллах, об инфузориях, чем отличается человек, и вся вторая часть книги действительно потребовали от меня самого большого напряжения мысли,— и я дождался справедливой награды. Ваша идиосинкразия к Гегелю — необыкновенно характерна, но я понимаю только вообще её возможность, а объяснить ее себе не могу. Почти зависть берет меня, когда подумаю, что есть же такие характерные люди, как Вы.— А мне — ничего не претит, все проглочу и произвожу — чуть-ли не один навоз.

Судьба Вашей Азбуки [Азбука графа Л. Н. Толстого, в 4 книгах, издана была в С.-Пб. в 1872 г. Она допечатывалась в Петербурге под наблюдением Страхова (П. И. Бирюков, Биография Толстого, т. II, стр. 113–120.] изумляет меня. Один мой приятель, ныне знаменитый драматург Аверкиев [Дмитрий Васильевич Аверкиев (род. 1836, ум. 1905), сотрудничавший в "Заре" Кашпирева, автор "Каширской старины" (1871) и мн. др. пьес. В 1871 г. Аверкиев поселился в Москве и деятельно сотрудничал в "Русском Вестнике" Каткова.], серьезно уверял меня, что у меня тяжелая рука, и что потому ни одно дело в моих руках не удается. Печатая Вашу Азбуку, я думаю, что невозможно, чтобы моя тяжелая рука ей повредила. А вышло так, что чуть-ли не прав Аверкиев. Замечу однакоже, что объявлений в Моск. Вед. было мало.

Вчера получил письмо из Петербурга, от Майкова [Вероятно — Аполлон Николаевич Майков, поэт.]. Они там ругаются и торопят меня, чтобы я ехал назад. Судя по сведениям письма, прийдется мне через месяц двинуться, и теперь на меня напало неприятное чувство ожидания, что вот-вот позовут. Еще новость, которую я узнал уже прежде из Московских Ведомостей — Достоевский стал, редактором Гражданина [О том, как Достоевский стал редактором "Гражданина", см. "Мои воспоминания" князя. В. П. Мещерского, т. II, С.-Пб. 1808, стр 175–182.]. Живо воображаю, как в нем разгорелась страсть журналиста и не знаю, не пожалеть ли об этом. А впрочем человеку не нужно мешать делать, что он любит делать. Одна беда: он меня теперь запряжет; от него ничем не отговоришься, и у меня в перспективе — работать всякия статейки для Гражданина.

Еще раз — тысячу Вам благодарностей за Ваше письмо, и тысячу извинений, что поздно отвечаю. Вероятно Вы не раз попрекнули меня. Но кроме того, что почта здесь ходит страшно медленно, виновата и здешняя жизнь: так людно (приехали еще родные Данилевских), так шумно и даже тесно, что только и можно — ничего не делая, не замечать, как проходят дни за днями. Я же собирался написать Вам хорошенько. А тут праздники, Новый Год, Татарския Свадьбы и пр. и пр.

До следующего письма, безценный Лев Николаевич. Если пришлете деньги, то присылайте скорее, довольно будет и ста рублей, а то я боюсь, что меня позовут и я затрудню Данилевских, пустившихся нынче в большие расходы по своему саду. Графине мой усердный поклон.

Ваш всею душою Н. Страхов.

1873 г. 8 Янв.