Письмо Н. Н. Страхова Толстому, лето — осень 1873

[Лето — осень 1873 г., Петербург].

Ну что ж, безценный Лев Николаевич! Я ведь опять спасовал. Сколько я ни думал и ни перечитывал, я не решился почти ничего вычеркнуть. Даже напротив, мысли о поправках, блеснувшия мне при первом перечитывании, исчезали по мере вчитывания и в то же время мне яснее и яснее становился ход Ваших мыслей, так что, сделавши множество мелких исправлений, в которых эти две статьи особенно нуждались, я вычеркнул всего в двух местах по две по три строчки,— там, где надобность была совершенно очевидна. Вам, следовательно, пересматривать еще раз эти страницы не нужно, и я отослал поэтому весь четвертый том в Москву. На Ваше решение я отдаю только следующее: в последней статье, Вопросы истории, я предлагаю Вам выкинуть последний параграф, XII-й, где находится сравнение переворота в истории с переворотом в астрономии, произведенным системою Коперника. Сравнение это неточно и не поясняет дела,— говорю это прямо, потому что предъидушия страницы удивительны по точности и ясности, вплоть до самого этого ХИИ-го, совершенно лишнего параграфа. Если Вы согласны со мною, то напишите в Москву, чтобы его выпустили, это значит последния четыре страницы, от слов С тех пор до слов нами зависимость. Хотя мне очень нравится все, что Вы пишете, все таки решусь сказать, что первая часть Вопросов истории, именно разсуждение о власти чрезвычайно растянуто и не совсем точно. Неточность происходит оттого, что Вы не определяете, что собственно Вы называете делом, событием, настоящим происшествием в истории. Убивать, умирать — это события; сердиться, приказывать — не события. Я говорю примерно. Таким образом Вашу мысль, мне кажется, можно еще развить, повести дальше. Но при этом я был очень удивлен; я увидел, что оборот мысли в моей статье о Дарвине, Переворот в науке [Статья Страхова, написанная по поводу вышедшего в 187t г., в переводе с английского языка, сочинения Дарвина: "Происхождение человека и подбор во отношению, к полу". Этот этюд вошел в виде 1-й части, в работу Страхова, озаглавленную "Дарвин" и вошедшую в его сборник "Борьба с Западом в нашей литературе", кн. 2-я.], очень похож на оборот Вашего разсуждения о власти. Очень возможна, что я безсознательно подражал Вам и только теперь заметил это. Вообще Ваша Война и Мир еще долго будет удивлять других оригинальностию мыслей, но на себе я заметил, что освоился с ними совершенно. Значит они глубоко вошли в меня, спасибо Вам!

Теперь приступлю к предмету, который мне очень не по душе: хочу просить у Вас денег. Прошу именно сто рублей. Я все хотел сделать эту работу для Вас даром; она мне была очень приятна, и Вы поверите, что я имел бы большую радость оказать Вам хоть маленькую услугу; но пять месяцев в ожидании места, моя болезнь и положение брата, оставшагося без жалования, подрезали меня, и как я ни вертелся, но не вывернулся. И в Библиотеке [С l-то августе т. Страхов был зачислен на службу библиотекарем Имп. Публичной Библиотеки, службу где оставил в 1885 г.] первые три месяца жалованья дают только две трети. Вот отчасти причина и того, что я пишу в Гражданине. Говорю отчасти, потому что я бы и не мог иначе поступить. Достоевский видит во мне старого уже товарища по-литературе очень любит мой статьи, и считал бы просто изменою, если бы я не участвовал в журнале, на который он кладет всю душу — совершенно по напрасну. Я и лавирую — от времени до времени пишу к стараюсь сделать что можно,— подъискиваю сотрудников, смотрю рукописи и пр. Но все же я и теперь уже могу уделить немножко времени серьезному чтению, которое постоянно меня к себе тянет. А к новому году я надеюсь я буду уже вполне свободен: долги будут уплочены, и с Гражданином, когда обнаружится состояние подписки, можно совершенно раскланяться, т. е. объявить, что на будущий год дам только две-три статейки. Достоевский едва ли останется редактором; он очень болен, раздражен, и доктора его шлют в Италию.

Недавно я только кончил свою статью о развитии организмов надеюсь, последнюю большую статью, в которой мысль высказана поспешно, недостаточно разработана — а между тем я считаю ее достойною самой лучшей обработки. И вот беда — не знаю, где ее печатать. Я послал в Москву, в Природу [См. выше.], но этот журнал очень не надежен и право боюсь — прекратится, не успев напечатать моей статьи.

Так до сих пор почти стоит затеянная мною работа — относительно механического взгляда на природу. Но мысль не покидает меня, нет-нет да и приходят соображения, по которым чувствую, что она зреет понемножку.

Противоречие, которое я нашел в Ваших письмах, состоит в том, что Вы сперва писали, что отдались роману ["Анна Каренина".] всею душою, а потом, что он в легком роде. Все это и другое (Ваш радостный тон и то, что ни за что не прочитали бы мне романа)возбуждает во мне ожидание чего-то удивительного, столь живого и искреннего, как только Вы умеете писать. О форме (как Вы сами говорили) заботиться нечего: сама прийдет. Разве Война и Мир не представляет в этом отношении полнейшей оригинальности? Наш первый словесник, Никитенко, не даром разгневался на то, что В. и М. не подходит ни под один род словесных произведений.

Дописываю письмо к Вам в Библиотеке, которую люблю с с каждым днем больше. Здесь я спокойнее, чем где-бы то ни было; мои две залы — крайния, так что никто через них не проходит. Кроме того мне принадлежит в них единственное окно Библиотеки, выходящее на юг. Сегодня чудесный день, и мне весело думать, что Вы может быть охотитесь и в светлом настроении духа. Все, что Вы пишете о себе, о Вашей семье, о графине, меня радует необыкновенно. Но — грешный человек! радует ужасно и то, что вспоминаете обо мне, о моих мыслях.

И чье-нибудь он сердце тронет,

И сохраненная молвой

Быть может в Лете не потонет

Строфа, слагаемая мной¹.

Какие стихи! Я не совсем кстати привел их, но захотелось поэзии.

Пожалуста, поскорее Ваш роман! А если не скоро еще, то скажите, в каком положении дело.

Ваш всею душою Н. Страхов.

Мне все кажется, что Вы плохо цените "Войну и Мир": там ведь есть множество вещей безподобных, никем до Вас не сказанных, да и Вы сами уже этого самого не напишете. Что это произведение безсмертное — дам голову на отсечение.