Письмо Н. Н. Страхова Толстому, сентябрь — октябрь 1875

[Сентябрь — октябрь 1875 г. Петербург].

Не даром мне хотелось видеть Вас и недаром я к Вам ездил, безценный Лев Николаевич; я вынес от Вас возбуждение, которое, надеюсь, не погаснет. У меня зароились планы разных писаний; мне захотелось иметь тот же жар и ту же преданность высшим целям, какие есть у Вас. Но об этом буду писать после, и подумавши. Теперь же я должен писать Вам о делах прямо Вас касающихся. Вечером в ту субботу, когда я от Вас уехал, я видел Каткова. Я хотел говорить с ним о своих статьях, а он говорил все об Вас. Он встревожен тем, что не знает, как и когда кончится Анна Каренина, и как ему распорядиться с журналом. Самое лучшее и удобное было бы по его мнению, если бы Вы в нынешнем году закончили вторую часть, а остальную половину романа напечатали в следующем году, что это было бы и удобнее для Вас, так как Вы запоздали, и легче для журнала, которому трудно понести в один год 20 тысяч расхода. Я уверял его, что Вы хотите кончить роман еще в нынешнем году и что я даже ожидал увидеть конец в 4 последних книжках Р. Вестника. На это он мне стал говорить о каких то слухах, что Вы не хотите печатать у него вторую половину романа. Я уверял, что ничего подобного от Вас не слышал. Тогда он пустился доказывать, что делает и расположен делать Вам всевозможные льготы и уступки, и что Вам нет возможности извлечь из Вашего романа больше выгоды, чем теперь, когда Вы, взявши с журнала 20 тысяч, потом издадите роман отдельно.

Его подозрительность меня несколько удивила; я обещался написать к Вам об этом, именно просить Вас, вывести его из неизвестности. Относительно меня он тоже выразил подозрение. Он до сих пор не читал моей статьи о Соловьеве [Философ Владимир Сергеевич Соловьев; см. выше.], а только просмотрел, но подумал, что я очень жестоко отношусь к нему, что хочу совсем его раздавить; я уверял, что и мысли подобной у меня не было.

Признаюсь, вообще я почувствовал в этот раз в Каткову некоторое сожаление, смешанное с уважением. Его исхудавшее лицо, седые волосы, тонкие как паутина, тяжелая манера разговора и самая форма черепа, чем-то бросившаяся мне в глаза, производили тяжелое впечатление; этот, человек ни минуты не спокоен — в нем непрерывно и напряженно совершается какая то внутренняя работа. Он раз засмеялся — мне показалось странным, что он может смеяться.

В Понедельник я был здесь, а во Вторник вечером опять шло дело об Вас. Литераторы, примыкающие в Славянскому Комитету, затеяли литературный Сборник в пользу Герцоговинцев [При Петербургском Славянском Благотворительном Обществе в 1875 г. была образована Коммиссия для сбора пожертвований в пользу славянских семейств, пострадавших от возстания в Герцеговине и Боснии, с тою же целию издан был и сборник "Братекая Помочь" (вышел в конце февраля 1876 г.). Сбор в пользу Герцеговинцев открыт был 25-го августа 1875 г., а предложение об издании сборника в их пользу, на подобие складчины", сделано было в заседании Общества 21-го сентября 1875 г.— Толстой ничего в "Братской Помочи" не поместил.] и собирались, чтобы столковаться. Поручили мне просить Вас, а может быть еще напишут к Вам соборное послание — дайте что-нибудь в Сборник. Так как я сам неизбежно появлюсь в этом Сборнике, то конечно мне лестно бы было, чтобы и Вы там были. Я, разумеется, в Комитете ничего не сказал о том, что Вы сомневаетесь в самом существовании Герцоговинцев, и вообще не мешал членам предполагать, что Вы сочувствуете славянофилам и что например перед коллективною просьбою Комитета непременно уступите. Простите за это лукавство.

На минуту видел Надеина,— нужно будет еще повидать. Он уверяет, что человек 150 спрашивали Вашу двухрублевую Азбуку [Издание 1871 г.]. Я переведу в его магазин экземпляров 200.

Пока прощайте. Скоро буду опять писать к Вам. И в Москве, и в Петербурге меня так и завертело. Сегодня Аверкиев [См. о нем выше стр. 24.] будет читать у меня свою драму Разрушенная Невеста [Драма эта напечатана в "Русском Вестнике" 1876 г., No 1.] (т. е. невеста Петра II). Он приехал, чтобы хлопотать о постановке, которая встретила затруднение. Вот Вам одна новость, не которой может судить о моих занятиях и удовольствиях.

Ваш всею душою Н. Страхов.

Графине мое усерднейшее почтение.