Письмо С. А. Толстой от 11 декабря 1864 г.

1864 г. Декабря 11. Москва.

Соня, душенька. Я в очень хорошем духе. В таком, в каком могу быть без тебя. У меня три радости в нынешний день. 1) Я поехал утром в ванну и, как всегда, в воде начал упражнять свою руку и вдавливать кость назад, где бы ей должно быть. Можешь себе представить, что, к удивлению моему, я заметил, что кость иногда впереди на 1 / 8 вершка, а вдавишь ее, она входит назад. Вдавив назад, я попробовал поднимать. В воде она поднялась легко. Я встал, и на воздухе, к великому удивлению моему, она поднялась наравне с плечом и выше, выше, и выше головы. Как скоро я придерживаю ее рукой, т. е. кость, рука поднимается без боли и труда. Это открытие меня, можешь представить, как порадовало. Вопрос в том, чтобы удержать кость на этом положении. Бинтование удерживает ее, но не совсем и, кроме того, стесняет руку. Завтра приедет ко мне Нечаев, к[отор]ому я обязан за советы бань, мази и бинтованья, и после него я поеду еще к Попову. Пускай они осмотрят на месте и решат, что делать дальше.

Письмо это придет к тебе верно вместе со мной, но я пишу его с тем (кроме того, — что мне хорошо на душе и хочется поговорить с тобой) затем, что ежели я не приеду Воскресенье, ² то ты знай, что какой нибудь бандаж или наблюдение над моей рукой задержало меня. Должно быть, этого не будет. 2) Хотя не радость, но приятно. Утром приезжал Любимов от Каткова, опять 3 часа торговался, довел меня до того, что я спустил им, т. е. разрешил в их пользу напечатать 500 оттисков (от цены я не отступил), и довел до того, что я ему резко сказал, что они грубы. Он уехал, соглашаясь на все, и просил меня только оставить им теперь же рукопись. ³ Стало быть, это дело покончено. 3) Это твое письмо белое, большое. ⁴ Душа моя, я радуюсь твоим слезам, понимаю их, люблю их очень, очень, очень. Только страшно, не примешивается ли к ним сожаленье, и не мог ли я сделать, чтоб не было этого сожаленья. Грустно, что о Сереже все ты не пишешь, что понос прошел. Не говори и не думай, что я их не люблю. Одно из главных желаний моих, чтоб Сережа б[ыл] совсем здоров. Больше я бы ничего не попросил бы у волшебницы. А я не люблю их в сравнении с тем, как я тебя люблю. —

Еще приятное, и очень приятное, впечатленье было нынче то, что Жемчужников ⁵ приехал ко мне, и я, против твоего совета, обещался прочесть ему несколько глав. Случайно в это же время приехал Аксаков. ⁶ Я им прочел до того места, как Ип[полит] рассказывает: одна девушка, ⁷ и им обоим, особенно Жемчужникову, чрезвычайно понравилось. Они говорят: прелестно. А я и рад, и веселей писать дальше. Опасно, когда не похвалят или наврут, а за то полезно, когда чувствуешь, что произвел сильное впечатление. Под влиянием этого веселого чувства мы разговорились в спальной хорошо, и я ужинал сидя перед столом на том самом месте, на к[отор]ом ты меня ждала, когда я тебе сделал предложенье, и так живо я это вспомнил. Какже нам не вспоминать. Слава Богу, и воспоминанья хороши, и мечты о будущем и настоя[щем] будет. Как хорошо, когда мы опять увидимся, и я увижу твое особенное радостное лицо, к[отор]ое так хорошо делается в эти минуты. Я так живо вспомнил и твое испуганное лицо, и твое платье лиловое. Я Тане все показывал на это место, и она не могла догадаться. —

Целую ручки тетеньки и целую Машу, Зефиротов, Сережу большего и малого, а Таня еще не человек. Бог даст, я сам привезу тебе это письмо. —

8 ⁸ Декабря.

1. 2. 13 декабря.
2. 3. Эта часть романа — «1805 год» («В Петербурге», «В Москве» и «В деревне») должна была появиться в январской и февральской книжках «Русского вестника». Она соответствует первым двадцати восьми главам издания «Войны и мира» 1886 г. На следующий день, 12 декабря, Толстой виделся с Катковым, согласно письму Т. А. Берс к С. А. Толстой от этого же числа: «Сейчас всё утро, я, он Толстой и папа ездили по покупкам..... еще ездили к Каткову».
3. 4. От 7 декабря, в котором С. А. Толстая писала: «Сижу у тебя в кабинете, пишу и плачу. Плачу о своем счастье, о тебе, что тебя нет; вспоминаю всё свое прошедшее, плачу о том, что Машенька заиграла что-то, и музыка, которую я так давно не слыхала, разом вывела меня из моей сферы, детской, пеленок, детей, из которой я давно не выходила ни на один шаг, и перенесла куда-то далеко, где всё другое. Мне даже страшно стало, я в себе давно заглушила все эти струнки, которые болели и чувствовались при звуках музыки, при виде природы, и при всем, чего ты не видел во мне, за что иногда тебе было досадно. А в эту минуту я всё чувствую, и мне больно и хорошо. Лучше не надо всего этого нам, матерям и хозяйкам. Если б ты видел, как я теперь плачу, ты бы удивился, потому что я сама не знаю, о чем. Я всегда раскаиваюсь, что мало во мне понимания всего хорошего, а теперь, в эту минуту я желаю, чтобы никогда не пробуждалось во мне это чувство, которое тебе — поэту и писателю нужно, а мне, матери и хозяйке, только больно, потому что отдаваться ему я не могу и не должна. — Левочка, когда увидимся, никогда не спрашивай меня, что со мной было и о чем я плакала; теперь я всё тебе могу сказать, а тогда мне будет стыдно. Теперь я слушаю музыку, у меня все нервы подняты, я люблю тебя ужасно, я вижу, как заходит красиво солнце в твоих окнах. Шуберта мелодии, к которым я бывала так равнодушна, теперь переворачивают всю мою душу, и я не могу удержаться, чтоб не плакать самыми горькими слезами, хотя и хорошо. Левочка милый, ты будешь надо мной смеяться, скажешь, что я сошла с ума. Сейчас зажгут свечи, меня позовут кормить, я увижу, как дурно марается Сережа, и всё мое настроение пройдет разом, как будто ничего со мной не было. — Машенька стоит в спальне у окна, я сейчас прошла мимо, и сморкается. Мне кажется, что и она плачет. Что с нами сделалось? Я к ней не подошла, но мне показалось. — Оглядываю всё твой кабинет, и всё припоминаю, как ты у оружейного шкапа одевался на охоту, как Дора прыгала и радовалась около тебя; как ты сидел у стола и писал, и я приду, со страхом отворю дверь, взгляну, не мешаю ли я тебе, и ты видишь, что я робею, и скажешь: войди. А мне только того и хотелось. Вспоминаю, как ты больной лежал на диване; вспоминаю тяжелые ночи, проведенные тобой после вывиха, и Агафью Михайловну на полу, дремлющую в полу-свете, — и так мне грустно, что и сказать тебе не могу. Не приведи бог еще раз расстаться. Вот это настоящее испытание Еще почти неделю я не увижу тебя, мой милый голубчик. Нынче посылала в Тулу Сережку, он привез мне два письма, одно от Тани, другое твое; где всё — воспоминания о прошлом. Будто уж нам не будет никогда хорошо, что мы только всё вспоминаем; то-то, что теперь-то нам грустно, и очень плохо жить на свете». (ПСТ, стр. 49—50.)
4. 5. Алексей Михайлович Жемчужников (1821—1908), поэт. Был женат на Елизавете Алексеевне Дьяковой (1822—1908). Известны три письма Толстого к Жемчужникову (1890, 1900 и 1901 гг.). В письме к юбилею А. М. Жемчужникова (от 8 февраля 1900 г.) Толстой писал: «Поздравляю себя с тоже почти 50-летней с тобой дружбой, которая никогда ничем не нарушалась».
5. 6. Иван Сергеевич Аксаков.
6. 7. Седьмая глава первой части по изданию «Русского вестника». Об этом чтении вспоминала Т. А. Кузминекая: «Помню, приехал как-то вечером А. М. Жемчужников и Аксаков, и Лев Николаевич по настоятельной просьбе их прочел им начало своего романа. Я тоже сидела слушала чтение и наслаждалась. Он отлично читал вслух — живо и весело». («Моя жизнь дома и в Ясной поляне», III, стр. 20.) Неверно указание Н. Н. Апостолова на основании письма к нему Т. А. Кузминской, будто слушателями были Островский и Жемчужников (Н. Н. Апостолов, «Лев Толстой и его спутники». М. 1928, стр. 85—86).
7. 8. Цыфра 8 зачеркнута и поверх надписано: не знаю какое.