Письмо С. А. Толстой от 12 декабря 1884 г.

1884 г. Декабря 12. Я. П.

Спал мало, — печенка болит, но в хорошем, бодром и писательском духе. Много писал, и, как всегда, что дальше в лес, то больше дров ¹ — все разростается, становится (для меня) более интересным. — Пошел было гулять, но дождь и ветер, и вернулся. Хотел заснуть, но не спалось, и читал до вечера. У Бибикова я тогда еще встретил молодого доктора ² на место Холевинской ³ и он говорил мне про книгу: проституция и сифилис в России, ⁴ и вот прислал ее. Книга дельная. Страшно, и гадко, и жалко, и досадно. Так просто и легко хорошо жить и избегнуть всех тех ужасов, которыми мы губим себя (себя бы еще ничего, коли кто этого хочет), а других.

Часов в 5 пошел на деревню, к Петру Осипову, ⁵ к новому учителю, ⁶ пригласить его переписывать, и к Сергею Резунову. ⁷ Среди мужиков и в беседах с ними я чувствую себя одиноким, чувствую, что они не могут понять меня; но всетаки не до такой степени, как с Ковалевским, 8 проф[ессором] и мн[огими] др[угими]. Петр Осипов очень удивил меня. Он без всякого вызова с моей стороны стал говорить, что не ходит к обедне, п[отому] ч[то] дьакон все поминает царей и Марью Федор[овну]. ⁸ О здравии. Они и так гладки, а то еще молись о здравии, чтоб еще поглажели и тоже про Царя. Забот много, говорят, а его от этих забот вон как расперло. Так что я переменил разговор.

По письмам твоим вижу, ⁹ что ты в дурном духе, не то, чтобы ты была сердита или грустна, а в очень легком, поверхностном. ¹⁰ И ты сама недовольна, и это жалко. Впрочем, — ты так часто меняешься, что, может быть, завтра письмо будет уж другое. — О возвращении своем я писал тебе; если Урусов приедет 16, я пробуду с ним день и приеду. Хорошо ли, дурно, но положение мое тем отличается от других, что общение с некото[рыми] людьми, единоверцами, к числу кот[орых] принадлежит Урусов, мне особенно дорого. — Нет ли писем ко мне нужных для ответа.

Прощай, душенька, пью чай и ложусь. Целую тебя и детей. Нынче продал лошака; надеюсь, что никто из детей на это не обидится. А то корму он съест столько же, сколько корова.

Сундук цел; ¹¹ — мы караулим с Мар[ьей] Аф[анасьевной] и булькой. ¹² Поклонись M-me Seuron. Да она вредно на тебя действует, и нынче мне пришла мельком мысль, не нарочно ли она это, не любя тебя, делает. Лесть и лесть о внешности страшно портит. ¹³ Я сравниваю это с лестью о писании; когда подаешься на нее, сейчас чувствуешь, что слабеешь и глупеешь. Пиши хорошенько. Это не значит: пиши неправду, — но значит, что я очень желаю, чтобы ты б[ыла] в хорошем духе. Лечиться я бы советовал тебе, строго исполняя все по крайней мере месяц; потом можно решить, а хуже всего — ни то, ни се.

Жалко, что Таня не пишетъ. Хоть костюмъ бы описала, я и изъ него узналъ бы немножко состояніе ея души. ¹⁴ — Ах, как жалко! Что это Илюша все спит. ¹⁵ Еще при мне он это делал. Это нехорошо. — Если письмо это нескладно, и невесело, то прими в рассчет боль печени и прости. ¹⁶

Боль печени теперь к вечеру лучше.

На конверте: Москва. Долго Хамовнический пер. д. Гр. Толстого. Графине Софье Андревне Толстой.

1. 1. Речь идет о писании статьи «Так что же нам делать?»
2. 2. Лицо неизвестно.
3. 3. Мария Михайловна Халевинская (р. в 1856 г.), служила земским врачем в Крапивенском уезде. Была близка взглядам Толстого. В 1896 г. по просьбе Толстого дала рабочему сочинения Толстого, запрещенные цензурой, за что была арестована и выслана в Астрахань.
4. 4. Вероятно, Кузнецова.
5. 5. Петр Осипович Зябрев.
6. 6. Сведений не имеется.
7. 7. Сергей Семенович Резунов, плотник.
8. 8. Жена Александра III.
9. 9. С. А. Толстая писала Толстому 9, 10 и 11 декабря.
10. 10. 9 декабря С. А. Толстая писала: «опять приходится писать под бомбами, как я называю шум, суету и крик». В письме от 10 декабря: «я утратила свою осеннюю ясность — это я вижу по тому, что как я стала в те же условия разлуки и переписки с тобой, так, проверив себя, я вижу, что уже несусь по другому теченью, что балы, гости, комплименты, сказанные мне, Танино стремленье на бал, мои собственные мечты о костюме Тани и о том, как будут говорить обо мне; разговор дяди Кости и madame Seuron и проч., и проч. — всё это меня охватывает, и я погибаю. Мне даже не грустно это, и это хуже всего» (ПСТ, стр. 280).
11. 11. 10 декабря С. А. Толстая запрашивала: «Был ли ты в кладовой, и цел ли и заперт ли Дуничкин сундук и все наши?»
12. 12. Охотничья собака.
13. 13. 13 декабря С. А. Толстая отвечала: «Лесть madame меня не трогает. Я знаю ее, и теперь мне временами кажется, что с одной стороны лесть ко мне для того, чтобы с другой — кокетничать с тобой. Если это последнее подтвердится — elle aura affaire à moi ей придется иметь дело со мной , и я ее вперед жалею, ибо в моем полусумасшествии я ни за что не ручаюсь» (стр. 288).
14. 14. См. письмо 7 декабря. 12 декабря С. А. Толстая писала: «я хочу, чтобы Таня тебе писала, а она говорит: «он пишет три строчки, за что же мы ему будем писать три человека по три листа». А я говорю: «Он зато пишет триста страниц для всего мира» (стр. 287).
15. 15. 10 декабря С. А. Толстая сообщала: «Илья спит весь вечер».
16. 16. С. А. Толстая писала в ответ 13 декабря: «Ты оговариваешься в конце письма, что оно грустно и нехорошо. Нет, оно очень хорошее, что-то в нем есть, что меня заставляет оглянуться на себя и пожалеть, что я к старости под гору пошла. Да, это странно; на меня все смотрят, что я столб семьи, что я твердая, что я «une femme vertueuse» добродетельная женщина , а я сама себя чувствую слабой, легкомысленной, полусумасшедшей и готовой на всякие самые безумные крайности» (стр. 288).