Письмо С. А. Толстой от 18 июня 1871 г.

1871 г: Июня 18. Каралык.

Пишу тебе четвертое ¹ письмо, милый друг, от тебя еще не получал и не мог получить. Жду понедельника, когда посланный привезет письма из Самары. Приятного ничего не могу написать тебе. Здоровье все не хорошо. С тех пор, как приехал сюда, каждый день в 6 часов вечера начинается тоска, как лихорадка, тоска физическая, ощущение которой я не могу лучше передать, как то, что душа с телом расстается. Душевной тоски по тебе я не позволяю подниматься. И никогда не думаю о тебе и детях, и оттого не позволяю себе думать, что всякую минуту готов думать, а стоит раздуматься, то сейчас уеду. Состоянье свое я не понимаю: или я простудился в кибитке первые холодные ночи, или кумыс мне вреден; но в 3 дня, кот[орые] я здесь, мне хуже. Главное, слабость, тоска, хочется играть в милашку и плакать, а ни с Башкирами, ни с Степой это неудобно.

Живем мы в кибитке, пьем кумыс (Степа тоже, все его угощают); неудобства жизни привели бы в ужас твое Кремлевское сердце: ни кроватей, ни посуды, ни белого хлеба, ни ложек. Так что, глядя на нас, ты бы легче переносила несчастия пережаренной индейки или недосоленого кулича. Но неудобства эти нисколько не неприятны, и было бы очень весело, если бы я был здоров. А то я нагоняю тоску на Степу. И я вижу, ему скучно. Охота порядочная. Я раз ходил и убил двух уток.

Тут живет, кроме нас, человек 10 кумысников всякого сорта: товарищ прокурора, адвокат, помещик, попы, купцы, и я нашел профессора Семинарии греческого языка и с ним читал. ² Я насчет себя решил, что жду до того воскресенья, 27-го, и если не пройдет тоска и лихорадка, то поеду домой.

Тут было холодно по ночам; но с вчерашнего дня, 17, началась жара ужасная, и я нынче говорил Степе, который ныл, что если запуститься, то можно придти в отчаяние от этой жары; главное, от мысли, что на сотни верст кругом не найдешь буквально ни одного дерева, и что укрыться от солнца можно только в кибитку, которая пропечена солнцем и в кот[орой] мы сидим ³ голые и то потеем.

Больнее мне всего на себя то, что я от нездоровья своего чувствую себя 1 / 10 того, что есть. Нет умственных, и главное поэтических, наслаждений. На все смотрю, как мертвый, то самое, за что я ⁵ не любил многих людей. А теперь сам только вижу, что есть; понимаю, соображаю; но не вижу насквозь, с любовью, как прежде. Если и бывает поэтическое расположение, то самое кислое, плаксивое, — хочется плакать.

Может быть, переламывается болезнь. Что дома, пиши вое подробнее обо всех. Думать я о тебе себе не позволяю наяву; за то во сне вот две ночи вижу тебя. Вчера ты куда-то очень развязно уезжала, а я тебя всякими хитростями старался удержать, и был в отчаянии. А нынче Таня сестра в бархатном платье куда[то] ехала, и мы с тобой ее удерживали.

Прощай, душенька, пиши больше. Целуй всех.

18 Июня. Адрес: Самара, до востребованья.

1. 1. Настоящее письмо — пятое, если считать записку из Москвы, письмо с парохода и три письма из Каралыка.
2. 2. Об этих лицах см. письмо № 93.
3. 3. Зачеркнуто: в костю
4. 5. Зачеркнуто: обвинял