Письмо В. Г. Черткову от 11 августа 1892 г.

1892 г. Августа 11. Я. П.

Боюсь, начинаю писать на письме Ев[гения] Ивановича] ¹ и испорчу и нельзя будет переписать, а хочется написать на ваше последнее письмо о вашей милой, бедной жене. Разсуждать мне о ней и, главное, осуждать, мне уж никак не приходится. Я более «бедный», чем она, если и не ем мяса, но делаю много хуже. Сказать же все таки скажу, чтó думалось, читая ваше письмо, и вы мне и она скажет обо мне, чтó мне на пользу. Думал я вот чтó: Ужасно страшно усомниться в истинности истины. Ведь стоит только усомниться в том, что 2 меньше 3-х, и все пропало. Стоить усомниться в том, что более важное не более важно, и все соотношения размеров потеряются и все пропало. Пропало, главное, для нас, для кот[орых] не только нет других утешений, но нет и тех ширм, к[оторыми] прежде загораживал от себя то, чего не хотел видеть. Ширмы все эти стали прозрачны — насквозь все видишь. А то, чтó утешало и веселило, удручает. Что если б мы с вами вдруг решили, что хорошо бы поездить на охоту. Ведь не говоря уж о стыде не перед людьми, передь собой, радости уж не было бы the zest of the thing is gone. ² А главное, после охоты уж ничего бы не осталось для нас святого. Стоить только в одном месте надорвать холст и весь раздерется. Это дурная сторона того, что Галя начала опять есть мясо, но хорошая та, что это отступление — шаг назад, надрыв в полотне она сделала в самом, в самом безопасном месте. Ведь она не одна: я уверен, что на нее производится давление со всех сторон, да оно не может не производиться, когда вся медицина это говорит. А больному нельзя не верить медицине. Ведь это нам здоровым хорошо говорить. Это две первые мысли, кот[орые] пришли мне при чтении вашего письма. Теперь же, когда пишу, думаю: и вы знаете это также, как и я, и она знает точно также, что жизнь, истинная жизнь, независима от здоровья, скорее в обратном отношении. И что поддержание здоровья для жизни есть поразительная иллюзия. Я никогда так не жил, как когда болел, и никогда так мало не жил, не спускался низко, как когда ботел, ³ как ботва на картофеле. —

⁴ Прощайте, целую вас. Нынче получил чудесное письмо о жизни и страхе смерти от Русанова, ⁵ к[оторое] подтверждаете то, чтó пишу. Поша у нас.

Л. Толстой.

Скажите Сопоцько, что я получил его письмо и очень рад буду его видеть; ⁶ но что я в Ясной. Если же он хочет видеть наше дело, то пусть заедет в Бегичевку. Поша его примет и все ему покажет.

1. 1. Повидимому, Толстой предполагал первоначально написать письмо в виде приписки к письму Е. И. Попова Черткову, но затем решил написать свое письмо на отдельном листке. Е. И. Попов приехал к Толстому в Бегичевку 24 июля с тем, чтобы помочь ему в качестве переписчика книги «Царство Божие внутри вас», рукопись которой он должен был по окончании отвезти к Черткову. Из Бегичевки Е. И. Попов переехал в Ясную поляну, где и продолжал помогать Толстому, переписывая его рукописи. Из Ясной поляны Е. И. Попов уехал около 20 ноября.
2. 2. соль вещи пропала .
3. 3. Ботеть, то есть тучнеть — расти в ботву, а не в корень.
4. 4. Абзац редактора.
5. 5. Толстой имеет в виду письмо Русанова, начатое 10 июля и оконченное 8 августа (АТБ). В этом письме Русанов писал, что с конца 1885 года перестал лечиться от своей основной болезни — сухотки спинного мозга, и обращался к доктору только в случае или какой-нибудь новой болезни, неизвестной ему или такой известной, в которой он по опыту знал, что можно помочь. — «Впрочем, — писал Русанов, — обращаясь к врачу я оставляю за собой полную свободу следовать или не следовать его совету, руководствуясь собственными размышлениями... Вы спрашиваете, дорогой Лев Николаевич, о моем теперешнем отношении к смерти. Прежде до начала 1883 года (когда я познакомился с произведениями, написанными Вами после “Анны Карениной”) я мучительно боялся смерти. Затем, благодаря Вам, перестал бояться и живу с тех пор спокойно. Только в редких случаях припадков головокружения, близких к потере сознания, бывших у меня раза четыре за последние годы, у меня к чрезвычайному огорчению и удивлению моему опять появлялось старинное тоскливобоязливое недоумение перед плотским концом... но припадок проходил и я опять начинал прежнюю державу свою. Каждый припадок я считаю экзаменом для себя, и мне всякий раз бывало больно, когда я не выдерживал его». (Далее Русанов писал о том, как при очень тяжелых болях у него дважды являлись мысли о допустимости самоубийства в таких случаях, но когда боли утихали, для него сразу же становилась несомненной непозволительность самоубийства «ни в каком случае».)
6. 6. Михаил Аркадьевич Сопоцько (р. 1870), учился в Московском университете, откуда был исключен в 1890 г. в связи с студенческими беспорядками и весной того же года выслан в Вологодскую губ. на два года. Познакомившись с учением Толстого, примыкал некоторое время к его единомышленникам и даже распространял запрещенные цензурой сочинения Толстого. В 1896 г. Сопоцько был арестован и выслан в Олонецкую губернию, как политически неблагонадежный. Впоследствии стал деятелем «Союза русского народа», много писал против Толстого и его взглядов в крайне оскорбительных, переходящих в ругань, выражениях. Летом 1892 г. М. А. Сопоцько вместе с другими лицами, приглашенными Чертковым, работал по организации помощи голодающим в Воронежской губ. Толстой имеет в виду письмо Сопоцько от 4 августа, в котором он писал, что хотел бы приехать в Бегичевку к Толстому. В Бегичевку Сопоцько приехал в октябре 1892 г. и работал там, организуя столовые для помощи голодающим, зимою 1892—1893 гг. О М. А. Сопоцько см. письма 1893 г., т. 66.