Письма · т. 86, № 147
Письмо В. Г. Черткову от 20 июня 1887 г.
1887 г. Июня 20. Я. П.
Спасибо вам, милый друг, что пишете мне — и о том, чтò делается у вас в душе. Оба последния ваши письма — все об одном, — о самом важном и вместе не важном. На первое ваше письмо хотел я отвечать то, что, мне думается, не надо обдумывать своего и настоящего и будущего положения. Если обдумываешь свое настоящее положение, то всегда стараешься объяснить — оправдать его. А этого-то и не надо — не желательно. Самое лучшее положение для души — это не то, что не быть виноватым, а чувствовать себя виноватым, как и вы и я себя чувствуем. Есть разница в том, чтобы желать исправить свою вину — и я знаю, что и вы и я, мы не перестаем этого желать — и делать, что умеем для этого — или желать быть правым, чистым, невиноватым, высоко носить перед людьми голову. И желать этого нехорошо, в особенности, п[отому] ч[то] этого никогда живой человек не достигнет, и что в сознании своей вины (долга перед Богом) и в стремлении к исполнению его — вся жизнь.
Первое письмо ваше застало меня в состоянии отвращения к себе и своей жизни, и я живо почувствовал за вас и понял вас. Еще несогласен я с тем, что вы хотите отделаться от Посредника. Не думайте, чтоб желание того, чтобы Посредник продолжал[ся] и с вами, имело какой нибудь вес в этом моем мнении. Всегда все люди подпадают тому обману, что дело, на к[оторое] они смотрят издалека, не делая его, преувеличивается в их глазах, и дело к[оторое] они делают, уменьшается в их глазах до самых малых размеров. Так это и с вами по «Посреднику». Это ваш хомут и везите с радостью и любовью, пока хомут разорвется или отпряжет вас хозяин. Говорю это без малейшего сомнения, так же, как вы мне говорите: пишите хорошия повести, так же, как говорит 1 человек, пользующийся добрым делом другого, и знающий поэтому значение его дела больше, чем делающий. Это о «Посреднике» и о первом письме.
2 Теперь о вчерашнем. — Вижу я, что вы сближаетесь с нуждами народа, с забытыми братьями нашими. Они забыты так давно, так окончательно, что всем нам, желающим восстановить это братство, мало одного сознания родства, нужна длинная работа, к[оторая] у меня не только не кончена, но только начинается; вы позади меня в этом отношении, и потому — этому я за вас радуюсь. Но о деньгах, о своем отношении к ним, я ничего сказать не могу. Каждый по своему умывается. Дело в том, чтобы самому внешнему предмету этому не приписывать значения; а то — тот же грех, к[ак] и с деньгами. Приписывать же значение надо только тому, чтò уничтожает значение многих пустых вещей, в том числе и денег.
Хочется мне написать сказочку такую. 3 Был царь, и все ему не удавалось, и пошел он к мудрецам спросить, отчего ему неудача. Один мудрец сказал: от того, что он не знает 4 часа, когда чтò делать. Другой сказал: от того, что он не знает того 5 человека, кот[орый] ему нужнее всех. Третий сказал: от того, что он не знает, какое дело дороже всех других дел. И послал царь еще спрашивать
Страница письма Толстого к В. Г. Черткову от 20 июня 1887 года.
у мудрецов у этих и других: какой час важнее всех, какой человек нужнее 6 всех 7 и какое дело 8 дороже всех. 9 И не мог никто отгадать. И все думал об этом царь и у всех спрашивал. И отгадала 10 ему 11 девица. Она сказала, что важнее всех часов теперешний, потому что другого ни одного нет такого же. A нужнее всех тот человек, с к[оторым] сейчас имеешь дело, п[отому] ч[то] только этого 12 человека 13 и 14 знаешь. А дороже всех дел то, чтобы сделать этому человеку доброе, п[отому] ч[то] это одно дело 15 тебе наверно на пользу. —
Вот эта мысль не разрешает для меня вопрос денег, а ставит его на то место, к[оторое] ему подобает. Целую вас. Поклоны и любовь вашей жене, Н[иколаю] Л[укичу], Ал[ександре] Прох[оровне], 16 Ф[едору] Э[дуардовичу], О[льге] Н[иколаевне], Иванову, Емельяну.
Я получаю много писем из Америки. Два от старинных членов Non resistance. 17 — И это меня радует. И здесь братья и там.
У вас как будто зарождается холодность к П[авлу] Ивановичу. Если ошибаюсь, простите, а если правда, подумайте о нем, а не о себе, о своей правоте, и восстановится благо любви. А его нельзя не любить.
- 1. Зачеркнуто: всякий.
- 2. Абзац редактора.
- 3. Зачеркнуто: тему
- 4. Зачеркнуто: време
- 5. Зачеркнуто: какой
- 6. Зачеркнуто: друг
- 7. Зачеркнуто: других людей.
- 8. Зачеркнуто: важ
- 9. Зачеркнуто: других дел
- 10. Написано по неразобранному слову.
- 11. Зачеркнуто: раз
- 12. Написано по слову: этому
- 13. Написано по слову: человеку
- 14. Зачеркнуто: к, теперь можешь сделать доброе только
- 15. Зачеркнуто: для
- 16. Александра Прохоровна Озмидова (ум. 1889), жена Н. Л. Озмидова и мать Ольги Николаевны Спенглер, жены Федора Эдуардовича Спенглер, упоминаемых в этой фразе.
- 17. Толстой получал в это время письма от нескольких членов американского общества непротивления (Non resistance) — в частности от Гаррисона и Уипля (Whipple). С 1889 г. у Толстого начинается переписка с одним из старейших членов этого общества Адин Баллу (Adin Ballou) (1803—1890), и с помощником и учеником Баллу — Вильсоном. См. прим. к письму к Баллу, т. 64. О них говорит Толстой в книге «Царство Божие внутри вас». Книгоиздательством «Посредник» была издана книга А. Баллу «Учение о христианском непротивлении злу насилием». М. 1908.
Источник: Полн. собр. соч., т. 86, № 147, с. 61–66
Примечания
Полностью публикуется впервые. Два отрывка напечатаны в ТЕ 1913, стр. 53—54 и один отрывок в Б, III, стр. 83. Притча о мудрой девице, включенная в это письмо, напечатана с незначительными изменениями во втором издании сборника «Цветник». Киев. 1888, стр. 159. На подлиннике письма надпись синим карандашом рукой Черткова «№ 145. Я. П. 20 июня 87». Так как второе из писем Черткова, на которое отвечает Толстой было написано 17-го июня и послано на почту в тот же день с нарочным, как это видно из текста этого письма, и могло быть получено в Ясной поляне 19 июня, а Толстой указывает, что получил его «вчера», то датировку, сделанную Чертковым, можно считать правильной.
Толстой отвечает Черткову на письма от 12-го и 17-го июня 1887 г. В первом из этих писем Чертков пишет: «Дорогой друг Л[ев] Н[иколаевич]; жизнь наша здесь течет спокойнее и сравнительно гораздо, как мне кажется, правильнее, чем в Петербурге: хотя если посмотреть не туда, а к тому миру крестьян, который копошится, как муравейник, около нас, то поражаешься ненормальностью своей жизни в барском доме, на барских харчах; но — дай бог — не в барских занятиях. Я чувствую, что мы трудимся, и если не тем нормальным трудом, каким трудится простой рабочий человек (это, мне кажется, от нас пока закрыто — лишь бы только я не ошибался), то, по крайней мере, мы сознаем, что [стремимся] к тому, чтобы трудиться, как они. Мы идем против течения барской жизни, и нас, по крайней мере, не относит дальше от того берега. Я даже чувствую, что при малейшем ослаблении течения, уносящего нас вниз, мы делаем заметное движение в смысле приближения к тому берегу. Оказывается, однако, что отсутствие матери не развязывает нам рук. Мы живем на всем готовом и все наши физические усилия направлены еще только на то, чтобы возможно меньше утруждать людей, нас окружающих, готовых и даже желающих нам служить»... «Знаете ли, я в Петербурге убедился, что наше понимание жизни, наше — в смысле тех, которые в общем понимают, как мы — это понимание жизни не застраховано от зарождения аскетизма и вытекающих из него нетерпимости и осуждения других. Я знаю, что обличения нужно всегда принимать с благодарностью, и что, как бы даже они ни были несправедливы, можно всегда извлечь из них пользу для себя, хотя бы тем, что расшевеливают и косвенно или случайно задевают за слабое место и обнаруживают его. Но несправедливое осуждение, осуждение в том немногом, что сознаешь в себе хорошего, что сознаешь в действиях правильного, такое осуждение, как ни старайся его не замечать, как ни старайся осуждающий его не показывать, такое осуждение содействует отчуждению, разобщению. И как я писал на-днях Павлу Ивановичу я вижу больше любви и христианства в, так сказать, язычниках, как Репин и Гаршин, общение с которыми действует на меня ободрительно в хорошем смысле, чем в своих, так сказать, единомышленниках».
Далее Чертков, сообщив, что он продолжает работу над вставками в рукопись «Ходите в свете», пишет о том, что желал бы уйти от работы в «Посреднике», а, в заключение, опять говорит о том, что чувствует себя хорошо. «Я больше и больше думаю о том, как бы освободиться от своей подавляющей деловой переписки по делам изданий. Как рад я был бы, еслиб нашел кого-нибудь, кому бы мог передать это дело. Об этом мне очень хотелось бы переговорить с вами. Так бросить я не могу, п[отому] ч[то] это и нехорошо по отношению к тем лицам, которые связаны со мной в этой работе, и по отношению к самому делу, которое налажено теперь, и остановится, если я выну свой винтик самовольно, не заменив его другим и не сговорившись с другими участниками. И выходит, что колесо вертится и меня увлекает с собою. А оставить свое обязательное механическое участие в этом деле, мне очень хотелось бы, не потому, чтобы оно мне надоело, а единственно потому, что оно меня связывает, а мне следует быть более свободным. Я чувствую несостоятельность письменной работы за столом, не вытекающей, как у писателя, из внутренней потребности своей природы, а чисто — деловой, механической, когда кругом живые люди, работающие и физически часто страдающие такими страданиями, которые я мог бы несколько облегчить, если имел бы время общаться с ними. Хотелось бы и самому поработать серьезно физически, и столярным мастерством, и отчасти полевыми работами. И ничего этого я не могу сделать из за «Посредника», сидящего у меня на шее. Я не унываю, но недоумеваю, и чувствую, что со стороны кто-нибудь другой и больше всех вы, мог бы мне помочь разобраться в этом деле, в котором я связан с другими, а не действую просто сам по себе. Ужасно хотелось бы, чтобы мне развязали руки, и, уверяю вас, что не из желания «погулять», а п[отому] ч[то] чувствую, что дело это незаконно меня стесняет. Я думаю, что должен же где-нибудь быть такой человек, который находится в том положении, в котором я находился, когда начинал заниматься изданиями. Я мог бы передать ему свою роль, — хотя бы механическую сторону своего участия: и он был бы очень рад посвящать свои труды и свое время такому хорошему делу. Я перебирал всех своих знакомых, но не нахожу... Вообще, Л[ев] Н[иколаевич], нам хорошо, так хорошо. И мне кажется, что я чувствую, что что бы ни случилось, всё будет хорошо, по крайней мере, я желаю такого состояния и себе и всем, кого люблю. У вас оно есть, я знаю».
Во втором письме Чертков пишет, что продолжает делать вставки в рукопись «Ходите в свете», и снова говорит о том, что его беспокоит вопрос, как вернуть крестьянам хотя бы часть тех денег, которые он получает от своей матери. «Главное же мое внимание помимо моей воли обращено к бедным крестьянам, которые обращаются ко мне за помощью материальной. В этом году я не чувствую в себе возможности отказывать во всякой материальной помощи тем нуждающимся, которые обращаются ко мне и живут кругом. Стараюсь не помогать деньгами, а вещественными предметами, которые им нужны. Но всё это ужасно сложно и опасно. Хочу оставлять здесь, т. е. отдавать тем крестьянам, у которых отнято, половину, по крайней мере, того, что мать передает в мое распоряжение, т. е. 10 000 рублей. Из этого может выйти страшное зло. И я со всех сторон соображаю, как достичь возможно меньшего зла при этом возвращении то[го], что награблено — тем, у кого награблено.