Письмо В. Г. Черткову от 24 июля 1884 г.

1884 г. Июля 24. Я. П.

Милый и дорогой друг Владимир Григорьевич. Я только что упрекал себя за то, что давно не писал вам, не отвечал на последния ваши письма, с ответом вашей матери, как получил ваши два последния письма: одно о том, чтобы я писал для народа, и о любви к ближн[ему], как к самому себѣ, а другое с выписками из книги Math[ew] Arnold’а ¹ и с 2-мя вопросами: о помощи, получаемой через молитву от внешнего Бога, и о том, хорошо ли отречься от отвлеченного чтения и «опроститься» умственно. Письма прекрасные, т. е. радостные для меня, заставляющия меня больше и больше любить вас. Кстати скажу — я все письма ваши получил (и о Пашкове) ² и книги, за к[оторые] очень благодарен. Я прочел и брошюру, [и] Picadilly. ³ Брошюра мне не понравилась. ⁴ Ее писал несвободный человек, тот, в к[отором] есть ложка дегтю, портящая всю бочку меду. Picadilly же прекрасно. Единственный недостаток — но очень большой, что о предметах святых, о едином на потребу, говорится рядом с пустяками и тоном легким и бьющим на художественность и остроумие. То, что для нас составляет весь смысл жизни — нашу веру, знают многие, но кнесчастью очень немногие знают, что это не только главное, но единое и что про это нельзя говорить с украшениями, с изяществом. Про это нельзя говорить, это надо выплакивать слезами, и когда нет этих искренных слез, нельзя говорить «нарочно», нельзя осквернять легкомысленным прикосновением. — Вы говорите мне, что я должен это сделать. Но, друг мой, я только одного этого желаю, живу только тем, что надеюсь сделать это — передать свою веру другим. Но знаю, что если я это буду делать для себя, я ничего не сделаю, a сделаю только тогда, когда я буду покорным и не имеющим своей личной цели орудием воли Божьей. Я боюсь сказать даже, что я надеюсь сделать то, что вы от меня требуете. Но то, что вы требуете этого от меня, радует и поощряет меня. Ваши упреки были бы мне больнее, если бы я чувствовал, что я делаю что нибудь другое, чем то, что вы мне велите делать. А, слава Богу, я ничего другого нынешнее лето не делал, как только живу так, чтобы приготовить себя к этому. Я много пережил в это лето. Много перестрадал, и — дай Бог, чтобы я не ошибался — многое, кажется мне, сделал в семье. Какая радостная и противоположная всем человеческим делам [?] — то, что на пути Божьем нет ни усталости, ни охлаждения, ни, тем более, возврата. Я вижу это по себе, по вас, по всем тем редким людям, к[оторых] я знаю и к[оторые] вступили на этот путь. — Тяжело, мучительно часто в мирском смысле, что дальше, то тяжелее и мучительнее, надежды на осуществление чего-нибудь в этом мире при себе — никакой, и никогда не только вопроса о том, не изменить ли мне мой путь, но никогда сомнения, колебания или раскаяния. Это именно тот единый истинный тесный путь. Где бы и как бы удобно и приятно я ни шел, если я не на пути — может быть сомнение. Его нет только на одном узком и истинном. И на всех других путях есть разнообразие и спор, на одном этом единство полное не только с теми, к[оторые] одинаково со мной думают и говорят, но со всеми, с теми, к[оторые] отрицают Христа, даже и с теми, кот[орые] каждый по своему понимают его. Удивительное дело (как это им самим не бросается в глаза!), ваша мать, Пашков (которому передайте мой дружеский привет), православные, католики, атеисты осуждают, отвергают меня (христиане часто противно учению Христа делают мне больно), но я не только не осуждаю их (и это я говорю не for argument’s sake), 5 а искренно, как я и не могу иначе чувствовать и говорить, но приветствую их на истинном пути всякий раз, как они стоять на нем, радуюсь их успехам и не могу иначе выразить моего чувства к ним, как люблю их. Недавно я читал газету de l’armée du Salut. ⁵ Мне странна, непонятна их форма выражения, но деятельность их, ведущая к воздержанию, к любви, к вниманию к учению Христа, возбуждает во мне любовь и уважение к ним и радость. Неужели то учение Христа, при кот[ором] нужно спорить с 9 / 10 мира и отвергать их от себя, ближе духу Христа, чем то, при [котором] нет даже возможности с кем нибудь расходиться из-за учения Христа, и вместе с тем такое, при кот[ором] вся жизнь поглощена им и руководима им?

Но я напрасно увлекся аргументами, к[оторые] никого не убеждают. Слепому нельзя говорить о цветах и еще меньше можно спорить о них. Недавно, читая статьи «армии спасения», я себе объяснил их деятельность и душевное состояние и мое отношение к ним. Помню, вы мне объяснили путь, к[оторым] они приходят к Христу: 1) страх перед вечными мученьями, 2) надежда на спасение от них, 3) учение об искуплении, 4) вера в это учение и есть то спасение. — Путь этот очень странен для меня. Я с детства никогда не верил в загробные мучения и знаю большую половину людей, к[оторые] не могут верить в это. Но знаю и людей, к[оторые] верят в это — преимущественно женщины. Этот 2-ой разряд людей (мне кажется, что их характерная черта есть сердечная холодность) мало способен к тому, чтобы познать радость любви, и потому он приводится к любви — страхом. — Знаете, как стадо гонять поить. Одни, энергические субъекты, бегут сами к воде от жажды, других надо подогнать. — И вот мне кажется, что эта армия спасения и учение это исполняет это дело — то дело, к[оторое] прежде исполняла церковь (но устарела и компрометировалась). Это учение подгоняет людей к ключу воды живой — и больше ничего уже не может делать. Оно приводить людей, отошедших от Христа, опять к нему. И прекрасно, что они делают это, и больше от них требовать нечего. Тот, кто придет к ключу живой воды и в ком есть жажда, тот найдет сам, что делать с водой и как ее пить. Ошибаются они только в том, что они настаивают на том, что воду надо пить именно так, а не иначе, и в таком именно положении. И ошибка эта им вредит тем более, что об этом приеме, как именно пить воду, они никогда и не думали и не думают, а берут старое, давно избитое и оказавшееся на деле неудобным предание. Мое отношение к ним ужасно странное. Исканиями, страданиямии, разумеется, прежде всего милостью Божьей я был приведен к ключу, я умирал и стал жив, я живу только водою этой, и вдруг к тому же ключу приходят люди. Я с восторгом и любовью приветствую их, и вдруг вместо не то, что любви, но простой незлобивости, к[оторую] я ожидаю встретить, я встречаю осуждение, отвержение и поучение о том, что я должен прежде, чем пить, пройти все те несвойственные мне психологические процессы, к[оторые] они прошли, отречься от сознания жизни и счастья, к[оторые] дает мне вода жизни, а признать то, что я делаю это только из страха перед пастухами, к[оторые] пригнали меня к водопою. Я ведь не говорю, что они или кто бы то ни было должен пройти моим путем. Дело не в том, как пришел, а в том, к чему. А если мы пришли к Христу и хотим им одним жить, то мы не будем спорить. — Ваш 1-й вопрос: о внешней помощи от Бога? Кто станет отрицать, что делает во мне все хорошее один Бог. Но вопрос о том, внешний ли Он? — опасен. Не могу ничего говорить про это. Он все, я не все, поэтому Он вне меня. Но знаю я Его только тем, что во мне божественно, стало быть, Он всегда и во мне, и вне меня. Но это опасная и, боюсь, кощунственная метафизика. Вопрос о молитве и помощи по молитве? Этот вопрос и в последнее время занимал меня. Я теперь почти каждый день чувствую потребность молиться, просить помощи у Бога. Потребность эта (нам, по крайней мере, приученным с детства) естественна; может быть, и я думаю, естественна всем людям. Чувствовать свою слабость и искать помощи извне, т. е. не одною борьбою с злом, но искать приемов, посредством к[оторых] можно бы было побороть зло — это называется — молиться. Молиться не значить употреблять приемы, избавляющие от зла; но в числе приемов, избавляющих от зла, есть и то действие, к[оторое] мы называем молитвою. Особенность молитвы от всех других приемов — в том, что это прием, угодный Богу. — Если это справедливо, то, во-первых, спрашивается, почему молитва, т. е. действие, угодное Богу и спасающее меня от зла, должна выражаться только словами или поклонами и др., не долго продолжающимися, как обыкновенно понимается. Почему молитва не может выражаться продолжительными действиями рук, ног (молитва ногами — это странствование богомольцев)? Если я пойду и целый день проработаю или неделю для вдовы, будет ли это молитва? Я думаю, что будет. Во-вторых, молитва есть просьба об осуществлении какого нибудь желания внешнего или внутреннего. Например, я прошу, чтобы дети мои не умерли, или о том, чтобы мне избавиться от моего порока, слабости. Для чего я буду обращаться к непостижимому и столь великому Богу с такими просьбами, кот[орые] могут быть исполнены его явлениями на земле — людьми, соединенными исполнением Его воли — церковью в истинном значении этого слова. — И я пришел к тому заключению, что молитва к Богу есть суеверие, т. е. самообман. — Все, о чем я молился и молюсь, все это может быть исполнено людьми и мною. Я слаб, я дурен, во мне порок (это не пример, а правда, во мне ужасный порок), с к[оторым] я борюсь. Мне хочется молиться и я молюсь словами; но не лучше ли расширить мое понятие молитвы, не лучше ли мне поискать причины этого порока и найти ту божескую деятельность, не часа, а дней и месяцев, к[оторая] была бы молитвенная деятельность, противодействующая этому пороку. И я для себя находил ее. Я чувствен и я веду праздную, жирную жизнь и молюсь. Не лучше ли мне переменить мою безбожную жизнь, работать для других, меньше удовлетворять своему телу — жениться, если я не женат, и окажется, что у меня будет молитва всей моей жизни, и молитва эта наверно будет исполнена. Но мало этого, самая потребность именно молитвы — просьбы прямой помощи от живого существа, и та удовлетворяется самым простым, несверхъестественным образом. Я слаб и дурен и знаю, в чем, и страдаю. Я открываю свою слабость другому и прошу его помочь мне советом, иногда прямо своим присутствием, своим препятствием мне. Я делал это. — Но молитва, обращенная к Богу, скажете вы, разве это может быть дурно? Разумеется, нет. Я не только не считаю это дурным, но сам по старой привычке молюсь, хотя не считаю этого важным. Важно только то, чтобы исполнять все то, чего хочет от меня Бог и на что он дал нам орудия. И потому, если у меня б[ыло] средство спасти себя помощью известных поступков, помощью других людей, а я ничего этого не делал, а молился Богу, я буду чувствовать, что я сделал дурно. —

Не могу оторваться, так много хочется сказать. Скажу вам то, что со мной было и что я никому еще не говорил. Я подпал чувственному соблазну. Я страдал ужасно, боролся и чувствовал свое бессилие. Я молился и всетаки чувствовал, что я без сил. ⁷ Что при первом случае я паду. Наконец, я совершил уже самый мерзкий поступок, я назначил ей свиданье и пошел на него. В этот день у меня б[ыл] урок со 2-м сыном. Я шел мимо его окна в сад, и вдруг, чего никогда не бывало, он окликнул меня и напомнил, что нынче урок. Я очнулся и не пошел на свиданье. Ясно, что можно сказать, что Бог спас меня. И действительно он спас меня. Но после этого разве искушение прошло. Оно осталось тоже. И я опять чувствовал, что наверно паду. Тогда я покаялся учителю, к[оторый] б[ыл] у нас, ⁸ и сказал ему не отходить от меня в известное время, помогать мне. Он б[ыл] человек хороший. Он понял меня и, как за ребенком, следил за мной. Потом еще я принял меры к тому, чтоб удалить эту женщину, и я спасся от греха, хотя и не от мысленного, но от плотского, и знаю, что это хорошо. Чтоже, разве молитва спасла меня. Знаете, нельзя молиться тоже и тому, кто точно любит Бога. Если я люблю Бога, то я считаю Его любящим, благим. Если Он любит меня, то Он спасет и сделает все, что мне нужно, как Он заставил (если Он заставил) сына выглянуть в окно. Об чем же мне просить Его. Все равно, как ребенок просить супу, когда мать не дает ему, п[отому] ч[то] дует на ложку.

Другое еще. Одинъ разъ въ нынѣшнемъ году я лежалъ на постели подлѣ жены. Она не спала, и я не спалъ, а мучительно страдалъ отъ сознанія своего одиночества въ семьѣ съ своими вѣрованіями, о томъ, какъ они всѣ на моихъ глазахъ, видя истину, идутъ прочь отъ нея. Я страдалъ и за нихъ, и за себя, и за то, что нѣтъ надежды увидать.... Не помню уже какъ, но мнѣ тяжело, грустно было, и я, чувствуя, что у меня слезы выступаютъ на глаза, сталъ молиться Богу о томъ, чтобы онъ тронулъ сердце жены. Она заснула, я слышалъ ея спокойное дыханіе, и мнѣ вдругъ пришло въ голову: я страдаю отъ того, что жена не раздѣляетъ моихъ убѣжденій. Когда я говорю съ ней подъ вліяніемъ досады на ея отпоръ, я чаще говорю холодно, даже недружелюбно, никогда не только со слезами я не умолялъ ее повѣрить истинѣ, но просто любовно, мягко не высказалъ ей всего, и она тутъ лежитъ подлѣ меня, я ей ничего не говорю, а то, что и какъ должно бы говорить ей, это я говорю Богу.

Прощайте, милый друг, пишите чаще. Когда вы приедете?

На второй вопрос — умственно опроститься? — скажу, что желать этого должно, но достигнуть этого нам нельзя иначе, как дойдя до конца умственного пути, чтобы узнать все его обманы. И путь этот не долог. Человек не один. Мы все в этом помогаем друг другу.

Еще о молитве и главное: вспомните, что говорит Іисус Самарянке: поклоняться должны люди Богу в духе и истине — верный перевод — истиною — делом. ⁹ Вот этот один из текстов, кот[орый], как говорит Arnold, ¹⁰ должен стать на первое место.

1. 1. Матью Арнольд (Matthew Arnold, 1822—1888), английский поэт и литературный критик, профессор поэзии в Оксфорде, переводчик Гомера. Постепенно перешел от ортодоксально-англиканских взглядов к свободомыслию. Главнейшие труды его: «Literature and Dogma. An Essay towards a better appreciation of the Bible», 1873 г., «God and the Bible», 1875 г., «Last Essays on Church and Rebellion», 1877 г. Толстой заинтересовался им на основании выписок, присланных ему Чертковым, и позднее с величайшим увлечением читал первую из вышеназванных книг, «Литература и догма». Позднее она вышла на русском языке в изд. «Посредника» под более приемлемым для цензуры заглавием. «В чем сущность христианства и иудейства?», М., 1908 г. Толстой говорит о ней ниже, в письмах №№ 54 и 55.
2. 2. Василий Александрович Пашков (1831—1902), муж тетки Черткова, Александры Ивановны, сестры его матери, богатый помещик, полковник кавалергардского полка. Познакомившись через Е. И. Черткову с известным англиканским проповедником-евангелистом, лордом Редстоком, приезжавшим в 1874 г. в Россию, и с учением его «revival» («возрождение»), основа которого состояла в том, что каждый человек может спастись от грехов верою в искупление, в пролитую за людей кровь Христа, Пашков сделался его последователем и, отказавшись от светской жизни, отдался устной и литературной проповеди этого учения. Благодаря энергии его и его приверженцев, «пашковцев», это учение вскоре распространилось в Петербурге и в провинции, захватывая все слои общества, от великосветских, придворных кругов до трудящегося городского и даже деревенского населения. Духовенство и Синод, во главе с Победоносцевым, обратили внимание на огромное увеличение числа «верующих», отпадающих от православия, и возвели на пашковцев гонение, окончившееся в 1884 г. административной высылкой Пашкова из России без права возвращения туда (о высылке Пашкова см. комментарии к письму № 19 от 6 июня 1884 г.). По характеристике Лескова Пашков был человек «искренний, горячий и способный беззаветно отдаваться тому, что он принял за истину» (см. Н. С. Лесков, «Великосветский раскол», М. 1876 г.). Толстой, знавший Пашкова, повидимому, только по наслышке, через Черткова, относился к нему с уважением и теплотой (см. ниже письмо его к Черткову № 70 от 9—10 июня 1885 г.). Учение Пашкова, как и все вообще вне-ортодоксальные религиозные течения, интересовало его. Известный исследователь раскола А. С. Пругавин в книге своей «О Льве Толстом и о толстовцах», М. 1911, стр. 96, сообщает, что однажды он встретил Толстого на собрании пашковцев, у некой Л. Ф. Сомовой. В Дневнике Толстого от 29 апреля 1884 мы встречаем запись, подтверждающую это сообщение: «Пришел Орлов. С ним к Сомовой. Дитман проповедует. Кое что хорошо. Но лицемерно. Я ушел от молитвы». Подробнее о Пашкове и пашковцах см.: А. С. Пругавин «Пашковцы», «Русская мысль», 1884, 5.
3. 3. См. комментарий к предыдущему письму, № 21, от 11 июля.
4. 4. О какой брошюре здесь идет речь, выяснить не удалось.
5. 5. Французское название «Армии спасения», религиозной ассоциации, имеющей целью духовное «спасение людей вне храмов», посредством проповеди Евангелия и общих молений. Основателем ассоциации, в 1860-х гг., был Вильям Бутс (W. Booth, 1829—1912), в молодости бедный портной из семьи крещеных евреев, человек больших дарований и фанатической веры. В 1878 г. он организовал разраставшуюся ассоциацию на подобие армии, с военной дисциплиной, военной иерархией командного состава, военной формой одежды как для мужчин, так и для женщин и дал ей ее нынешнее наименование. «Армия спасения» переходила из города в город, из страны в страну, привлекая к себе общее внимание своим военным строем, знаменами, боем барабанов, пением гимнов и переходя затем к проповеди покаяния и молитвам. Не представляя собой какой-либо секты с особым вероучением, Армия спасения легко мирилась со всеми вероисповеданиями, признанными в том или другом государстве, как и со всеми разновидностями государственного строя. После многолетних наблюдений над жизнью угнетенных классов и «подонков» общества Бутс пришел к убеждению, что нельзя думать о нравственном возрождении приниженных людей, не позаботившись о поднятии их благосостояния, но, отвергая самую мысль о социальной революции, он видел единственный исход для помощи городской нищете в организации таких учреждений, как дешевые столовые, больницы, ясли, ночлежные дома, школы для брошенных детей, на основе личной инициативы и на средства, собираемые с этой целью Армией спасения. Большая часть этих учреждений должна была, по его мнению, окупаться или работать лишь с незначительными убытками. В дальнейшем Бутс присоединил к этой программе проект устройства городских, сельских и заморских трудовых колоний. Свои наблюдения над ужасными картинами городской нищеты, как и проект устройства колоний, Бутс изложил в книге своей «In darkest England and the way out», London, 1890 (русский перевод P. Сементковского: «В трущобах Англии», Спб., 1891). Книга имела исключительный успех и вызвала огромный прилив пожертвований. Численность Армии спасения в Англии и за ее границами росла и в 1908 г. достигла уже 2 000 000 человек, рассеянных в 49 государствах.
6. 7. Зачеркнуто: погибаю.
7. 8. Василий Иванович Алексеев (1848—1919), проживший в доме Толстого в качестве учителя его детей с 1877 до конца лета 1881 г. и сделавшийся для него самым близким человеком в период ломки его мировоззрения. Происходил из тамбовских дворян, кончил физико-математический факультет петербургского университета, где сошелся с известным впоследствии революционером народнического направления Н. В. Чайковским и с его кружком. Интересуясь социологией и социализмом с христианской окраской, занимался в этом направлений с фабричными рабочими. Познакомившись с А. К. Маликовым, основателем религиозноэтического учения о «богочеловечестве», эмигрировал в 1875 г. вместе с ним и Чайковским в Америку, в Канзас, где они основали интеллигентскую земледельческую колонию. Через два года колония распалась, и Алексеев вернулся в Россию. К этому времени и относится его поступление в дом Толстого, которого он застал тогда в полосе увлечения православием, как религией простого народа. Споры их о собственности, в которых Толстой, чувствуя непрочность собственнической позиции, по словам Алексеева, очень горячился, не могли не оставить следа в душе Толстого. В марте 1881 г., когда Толстой, потрясенный предстоящей казнью революционеров, убивших Александра II, решил написать письмо Александру III и попытаться доказать ему недопустимость казни (см. письмо к Александру III, т. 63), он пришел советоваться об этом с Алексеевым, что вызвало вражду к Алексееву со стороны Софьи Андреевны и окончилось отъездом его из дома Толстых. После этого Алексеев поселился в Самарском имении Толстых на отведенном ему участке земли и работал там четыре года, до нового столкновения с Софьей Андреевной. Потом он сделался инспектором сельско-хозяйственного училища в Костромской губ., а с 1900 г. был директором коммерческого училища в Нижнем Новгороде. Толстой был привязан к нему и после отъезда его из Ясной поляны в 1881 г. в его письмах Алексееву встречаются такие выражения: «я люблю вас», «я скучаю по вас часто» (см. письмо к Алексееву от 6—7 ноября 1882 г., т. 63), а в июле 1884 г., приблизительно в то же время, когда он вспоминает о нем в письме к Черткову, он пишет ему: «Мы как будто забываем друг друга. Я не хочу этого забывать — не хочу забывать того, что я вам во многом обязан в том спокойствии и ясности моего миросозерцания, до которого я дошел. Я вас узнал, первого человека (тронутого образованием), не на словах, но в сердце исповедующего ту веру, которая стала ясным и непоколебимым для меня светом. Это заставило меня верить в возможность того, что смутно всегда шевелилось в душе. И поэтому вы как были, так и останетесь всегда дороги...» (см. письмо Толстого к Алексееву от июля 1884, т. 63). — Связанный с Алексеевым эпизод, о котором Толстой говорит в письме к Черткову, подробно рассказан в ненапечатанных еще, очень ценных для изучающих Толстого «Записках В. И. Алексеева», в гл. VIII. Говоря об этом эпизоде в жизни Толстого, Алексеев замечает: «С одной стороны он Толстой был человек огромных инстинктов, с другой — человек великих запросов человеческого духа — совести. В то время, когда в нем поднимались его огромные инстинкты, большой бурей поднималась в его душе и его огромная совесть. У него была постоянная борьба в душе, доходившая до мысли о самоубийстве». Самое же повествование Алексеева о происшедшем подтверждает точность каждой строчки Толстого в сообщении его Черткову, давая лишь некоторые дополнительные детали. «Подходит однажды Лев Николаевич ко мне, взволнованный, и просит меня помочь ему. Смотрю — на нем лица нет, — рассказывает Алексеев. — Что с вами, Лев Николаевич? — спрашиваю его. — “Меня обуревает чувственный соблазн, и я испытываю полное бессилие, боюсь, что поддамся ему. Помогите мне”... — Да что же я должен сделать, говорю, чтобы помочь? — “Не откажитесь сопутствовать мне во время моих прогулок. Мы будем вместе с вами гулять, разговаривать, и соблазн не будет приходить мне на ум”. — Мы пошли, и тут он мне рассказал, как он во время прогулок почти каждый день встречает Домну, людскую кухарку, как он сначала молча несколько дней следовал за ней, и это ему было приятно... Потом, следуя за ней, стал посвистывать; затем стал ее провожать и разговаривать с нею и, наконец, дело дошло до того, что назначил ей свиданье. Затем, когда он шел на свиданье мимо окон дома, в нем происходила страшная борьба чувственного соблазна с совестью. В это время Илья, увидав отца в окно, окликнул и напомнил ему об уроке с ним по греческому языку, который был назначен на этот день, и тем самым помешал ему. Это было решающим моментом. Он точно очнулся, не пошел на свидание и был рад этому. Но этим дело не кончилось. Чувственный соблазн продолжал его мучить. Он пробовал молиться, но и это не избавляло его от соблазна... Чувствовал, что наедине он каждую минуту может поддаться соблазну и решил испытать еще одно средство — покаяться перед кем-нибудь, рассказать всё подробно о силе подавляющего его соблазна. Вот почему он и пришел ко мне. Затем он принял меры, чтобы Домна эта ушла куда-то на другое место». О самой Домне Алексеев сообщает, что она была «молодая женщина, нанятая кухаркой для людской». «Муж ее кажется был в солдатах. Она была лет 22—23-х, не скажу, чтоб красивая, — говорит Алексеев, — но кровь с молоком, — высокая, полная, здоровая и привлекательная молодуха». — Вся эта пережитая Толстым история, относящаяся к августу 1880 г., отчасти нашла отражение в повести его «Дьявол» (см. т. 27).
8. 9. Толкование этого места см. в книге «Соединение, перевод и исследование четырех евангелий», ч. I, гл. 2-я, «Беседа с самарянкой» (Том 22).
9. 10. Об Арнольде см. выше прим. 1 к настоящему письму. — Последние строки письма, со слов «Еще о молитве и главное...», приписаны Толстым, очевидно, позже — карандашом.