Письма · т. 85, № 52
Письмо В. Г. Черткову с 12 апреля 1885 г. по 15 апреля 1885 г.
1885 г. Апреля 12—15. Москва.
Отрыжка от нашего разговора осталась мне тяжелая. Я знаю, что вы искренно ищете истины, и потому то, что вы не только не поняли значения заповедей Христа — пяти 1 (я не виноват, что их не 2 и не 17), но даже хотите выдумать свои заповеди, кот[орые] он не догадался сказать, — заповедь не лгать, мнѣ очень больно. Я виноватъ въ этомъ, я своей поганой личностью, связавъ ее съ ученіемъ Хр[иста], затемнил его. — Но вы только можете развязать этотъ грѣхъ 1) тѣмъ, чтобы простить меня и забыть мою гордость, тщеславіе, связавшіяся съ ученіемъ Хр[иста] и затемнившія его, и 2) тѣмъ, что вникните для себя, для своего счастья и для истины, для твердости, несомнѣнности ея, въ смыслъ ученія Христа и его заповѣдей. — Онъ даль намъ средство выдти изъ блужданія въ жизни, я по крайней мѣрѣ почувствовалъ, что какъ только я понялъ практически 5 заповѣдей, такъ я вышелъ изъ тумана на свѣтъ, и вдругъ я вижу людей, которые боятся этаго свѣта и жмурятся передъ нимъ и меня приглашаютъ вернуться изъ свѣта въ тьму.
Нельзя из Спенсера 2 выводить христианство, т. е. истину. Истина от Бога через Христа, и другого пути нет. А если выводить из Спенсера, то и выйдет то, что вышло: найдется азбука христианства и — не христианства, a всех религий — любовь к Богу и ближнему, данная вперед и всем всегда известная, и нам покажется, что мы все знаем и нам досадно даже станет, что Христос знал больше и требовал от нас больше, и мы отвергнем, или постараемся отвергнуть то, что он знал и дал нам. Хоть не отвергнем, но ослабим в надежде выдумать свои лучшие законы — лучшие потому, что они будут удовлетворять нашим злым привычкам. — Я пишу это для вас и для Оболенского. Из общей — не заповеди, а из общего определения смысла человеческой жизни — любви к Богу и ближн[ему] — Христос вывел приложение к жизни для установления Царства Бога на земле, Его царства Бога. Приложение это в 5 зап[оведях] осуществляет теоретически Ц[арство] Б[ога] на земле. Если не осуществляет то надо это показать. Чего еще человеку, к[оторый] ищет Ц[арства] Б[ога] и истины? Нет, вы говорите, что эти заповеди недостаточны. Ну, так скажите, какие достаточны. Тогда я возьму ваши. Дайте другую программу, свою, или найдите ее в учении Христа. Но позвольте мне, пока вы не выдумали своих, лучше жить Христовыми, проводя их в жизнь, тем более, что на мой слабый ум онѣ осуществляютъ вполнѣ Ц[арство] Б[ога]. Я только что ожилъ надеждой на возможность Ц[арства] Б[ога] на землѣ благодаря этимъ заповѣдямъ, а вы de gaité de coeur, безъ всякаго основанія, разрушаете это зданіе моего блага только потому, что вамъ это кажется слишкомъ хорошо и вы надѣетесь найти, когда вамъ вздумается, еще лучше.
Мне теоретически определено и дано Ц[арство] Б[ога], дана программа — смета на постройку. Мне много дела: и подробно разработать эту смету, и готовить матерьял, и строить, если я смогу, а вы меня уверяете, что и смета то не годится и гораздо лучше строить без всякой сметы. Это ужасно. Это делали или делают только враги Христа. Я повторяю, что начало вины во мне, в примешивании себя к истине, но другая вина ваша — та, что, возненавидев ту гадину, которая прилипла к святыне, вы оторвали гадину с святыней. Я пишу по утру — в постели думал. И очень больно мне было. И решил, что лучше сказать всю правду — нужную не мне, но вам.
Л. Толстой.
Источник: Полн. собр. соч., т. 85, № 52, с. 164–168
Примечания
Письмо это печатается впервые. Сначала оно не входило в общую серию писем Толстого, полученных Чертковым, и было известно небольшому кругу лиц лишь по далеко не полной копии, сделанной рукой Н. Л. Озмидова в одной из тетрадей «Рукописного собрания сочинений Л. Н. Толстого», хранившихся в архиве Черткова. Повидимому, написав его в припадке гнева, Толстой в свое время решил не посылать его и ограничился лишь беглым мягким намеком на его содержание в следующем своем письме (см. п. № 53 от 16 апреля), но так как в конце концов подлинник его нашелся в архиве Черткова, то нужно думать, что позднее Толстой передал ему это письмо при одном из личных свиданий. Никаких пометок Черткова на нем не имеется. Датируем, исходя из того соображения, что тяжелый разговор между Толстым и Чертковым, вызвавший это письмо, мог происходить только во время проезда последнего через Москву из Воронежской губ., т. е., как это можно заключить по целому ряду указаний, между 9 и 15 апреля 1885 г. Так как Чертков должен был пробыть в Москве не один день, а письмо было написано, очевидно, уже после того, как он расстался с Толстым, относим его к 12—15 апреля.
Обстоятельства, вызвавшие тяжелый разговор между Толстым и Чертковым, были таковы. Получив от Толстого, для напечатания в «Русском богатстве», часть статьи Толстого «Так что же нам делать», Л. Е. Оболенский (см. прим. 8 к п. № 46 от 24 февраля 1885 г.) не согласился с некоторыми радикальными выводами ее. В одном, недатированном, письме своем к Черткову, которое нужно отнести к марту 1885 г., он писал: «Во 2-й половине статьи Л. Н. [т. е. во 2-й половине отрывка, разбитого на две части и печатавшегося в мартовской и апрельской книжках “Русск. бог.” под заголовком “Жизнь в городе”] есть места, с которыми я расхожусь, хотя их напечатаю» (АЧ). Очевидно, что Оболенский тогда же решил откровенно высказаться в письме к Толстому по вопросу о своем разногласии с ним, потому что уже 13 марта, во время пребывания Толстого в Крыму, Чертков писал ему: «Оболенский написал вам письмо и спрашивает меня, послать ли его, или нет. Я внимательно прочел письмо, и оно мне очень, очень понравилось. Вы знаете, что я во многом разделяю те мысли, которые он в письме излагает... Нравится мне также откровенность и искренность его отношения к вам. Он честно высказывает то, что думает. Если б он сколько-нибудь был человеком расчета, то никогда не рискнул бы на такое письмо. Каюсь вам, Лев Николаевич, — я одну минуту задался вопросом, не раздражит ли вас это письмо, не восстановит ли против него. Но мне тотчас же стало совестно и за себя и за свое предположение о вас». Упоминаемое здесь письмо Оболенского к Толстому не сохранилось, но о содержании его можно судить как по общему характеру взглядов Оболенского, близких Толстому в этических принципах, но эволюционных, отрицающих немедленный переход от теории к практике с ломкою исторически сложившихся условий культурной жизни, так и по сохранившемуся ответному письму Толстого к Оболенскому, которое он не отправил ему, а переслал Черткову в письме своем от начала апреля (см. предыдущее письмо, № 51), назвав это письмо «дурным». В этом письме к Оболенскому Толстой говорит: «Я совсем не согласен с вашим письмом. Не только не согласен, но, правду скажу, оно меня огорчило. Вы в нем отстаиваете себя. Я 40 лет работал над собой, чтобы из тумана философских воззрений и религиозных ощущений выработать ясные и определенные взгляды на явления жизни — моей самой близкой, ежедневной моей жизни для того, чтобы знать, что хорошо и что дурно. А вы хотите меня уверить, что гораздо выгоднее напустить опять того тумана, от которого я 40 лет освобождался, — тумана философии и любви вообще, возвышенной христианской любви, для того чтобы не видеть опять различия между добром и злом и спокойно пользоваться трудами других людей, есть плоть и кровь людей, утешаясь возвышенными словами. Нет, это не годится. — Если христианское учение и любовь (которую я ненавижу, потому что это стало фарисейским словом) ведет к тому, чтобы спокойно курить папиросы и ездить в концерты и театры и спорить о Спенсере и Гегеле, то пропади оно совсем — такое учение и такая любовь. Я лучше возьму буржуазную мораль, та, по крайней мере, без фарисейства. Оно хуже всего. Простите за резкость». — При свидании Толстого с Чертковым в 10-х числах апреля разговор их, коснувшись Оболенского, перешел в спор, в котором Чертков, защищая Оболенского, отчасти принял его сторону. Так, по крайней мере, освещает этот момент — несомненно, на основании слов самого Черткова — А. К. Черткова. Как окончился этот спор, нам неизвестно, но письмо Толстого, написанное после отъезда Черткова и очень близкое по содержанию к неотправленному письму его к Оболенскому, свидетельствует о том, что спор этот крайне взволновал Толстого. Из того, что и это письмо к Черткову не было им отправлено, явствует, что, успокоив себя, он и его признал «дурным» — если не по содержанию, то по его гневному, местами саркастическому тону.
1 О пяти заповедях, извлеченных Толстым из Нагорной проповеди для практического руководства в жизни см. в прим. 1 к п. № 24 от 28—29 августа 1886 г.