Письмо В. И. Алексееву с 1 декабря 1884 г. по 31 декабря 1884 г.

В. И. Алексееву 1884 г. Декабрь.

Дорогой Василий Иванович.

Письмо ваше очень грустное. А не должно бы так быть. Я сейчас перечел его и тоже, тяжелое даже, впечатление. — Вопервых вы тяготитесь своей жизнью, говорите, что то, о чем вы мечтали не сбывается и что жизнь ваша дурная. Вовторых говорите, что добру надо учиться. В третьих тяготитесь тем, что не видите последствий в окружающей вас среде вашей, жизни лучшей, чем жизнь окружающих, в четвертых как будто намекаете мне о том, что вы не можете заплатить аренду. Милый друг, и то, и другое, и 3-е, и 4-е все не хорошо и все не похоже на вас, такого, какого я знаю. Вы спите. Первое и главное — жизнь наша внешняя всегда и вся отвратительна, как отвратителен акт деторождения, если страсть наша не освящает его особенным светом, так и вся матерьяльная жизнь — она ужасна и отвратительна, начиная от еды и испражнений, до требований труда других людей для себя. Все отвратительно, если мы только не осветим ее как нибудь. Ив[ан] Дм[итриевич] ¹ освещает любовью к собственности, богатству (я знаю это освещение, испытав его), другие ² освѣщаютъ его (вы и всѣ общинники, садящіеся на землю) освѣщаютъ ее мыслью (гордою и пот[ому] ложною), что мы покажемъ примѣръ жизни справедливой, безобидной (не говорю о тѣхъ, къ к[оторымъ] я принадлежалъ и принадлежитъ моя семья, к[оторые] освѣщаютъ жизнь наслажденіемъ съ помощью науки и искуства). — И всѣ эти освѣщенія никуда не годятся. Отвратительный актъ жизни — пожиранія чужихъ жизней и праздность своей — сколько бы вы ни работали руками, остается во всей силѣ для человѣка, у котораго есть сердце. Только одинъ есть путь, одно средство жить безъ отвращенія, а съ радостью, это: не освѣщать себѣ жизнь внѣшнимъ свѣтомъ, а самому быть свѣчой, свѣтить и горѣть. Говоря безъ сравненій — одно средство жить радостно — это быть апостоломъ. — Не въ томъ смыслѣ только, чтобы ходить и говорить языкомъ, а въ томъ чтобы и руками, и ногами, и брюхомъ, и боками, и языкомъ, между прочимъ, служить истинѣ (въ той мѣрѣ, въ какой я знаю ее) и распространенію ея — вселенію ея въ другихъ, нетолько людей, но въ весь міръ внѣшній — главной цѣлью своей жизни сдѣлать это дѣло и служить ему. Только тогда никогда не будетъ тоски и неудовлетворенія, только тогда можно умереть радостно, зная, что смерть моя содѣйствуетъ моей цѣли жизни, пот[ому] что всякій, кто пробовалъ служить истинѣ, знаетъ, какъ его личность мѣшаетъ, точно на дорогѣ стоить тѣмъ, к[оторыхъ] онъ зоветъ идти за собой. Какъ и Хр[истосъ] говорилъ: всѣмъ лучше будетъ, когда я уйду. Только тотъ, кто сдѣлалъ дѣломъ жизни — служеніе истинѣ, можетъ сказать это и желать умереть, когда придетъ смерть, пот[ому] ч[то] только такой человѣкъ знаетъ, что его тѣлесная смерть нетолько не прерываетъ того, чтò было его жизнью, но содѣйствуетъ тому самому, чтò онъ сдѣлалъ своей жизнью. Только тотъ, кто отдастъ жизнь, будетъ имѣть ее. — И это отвѣчаетъ на все то, чтò тяжело поразило меня въ вашемъ письмѣ.

Что такое значить условность добра и — учиться добру. Это значить только то, что мы лжем перед собою. У каждого всегда есть знание, в известной степени, истины, общей божеской истины (я говорю общей божеской, чтобы не смешивать ее с практической истиной). Пусть человек только сольет свою жизнь с этой истиной и не обманывая сам себя служит вселению этой истины в мир. Если это соблазн, а не истина, он не будет в силах служить ей всей жизнью, а будет только разговаривать. И тогда пусть ищет такую истину, к[оторой] может отдать жизнь. Мы с вами знаем эту истину и можем отдать ей жизнь, так и сделаем, так и те, кто сделают также, будут все вместе. — Это же и отвечает на ваше отвращение к собиранию долгов ³ и денежным делам. Если жизнь ваша в служении истине, и явится при поездке в Патровку дилемма — собрать долг, или отречься от того, в чем моя жизнь — вселение в других истины, то сомнения и неприятного быть не может, а будет одно радостное, которому никто и ничто помешать не может. Это же относится и к вашему обязательству к земле, называемой моею. Вы знаете также, как и я, что все эти мои земли и имущество суть мои и чужие грехи, соблазнявшие меня и теперь пытающиеся спутать меня. Ни для меня, ни для вас слова: государство, церковь, собственность не могут иметь никакого значения. Если цель жизни ваша служение истине, то не может для вас иметь значение то, как посмотрят на вашь костюм или на ваши денежные отношения. Если над вами смеются и вас ругают, тем лучше для вас — вы тогда уже наверное знаете, что вы служите не людям, a себе или Богу. Как в вопросах костюма или обязательства собственности одно, чтò может и должно руководить человеком, служащим истине, это боязнь оскорбить людей относительно того, чтò они еще считают собственностью, вызвать в них злое чувство. И потому ⁴ все эти обязательства не должны стеснять вас при служении истине, вы должны только избирать тот путь, при к[отором] вы менее оскорбляете людей в их воображаемых правах на собственность. ⁵ Собственность есть самый прочный и страшный соблазн — я постоянно о нем думаю и борюсь с его хитростями. Мне кажется, что против этого соблазна и всех бесконечных усложнений, связанных с ним, есть только одно средство: совершенное непризнавание его в принципе и потому избегание всяких поступков, подтверждающих его и основанных на нем — до мелочей, и при этом стремление к сведению своих потребностей до minimum’a и ⁶ своей работы до maximum’а. Это, я знаю, вы делаете и делали, и потому удивляюсь вашему недовольству собой. Я написал это и долго сидел думал. Я теперь печатаю статью (ее не пропустят) о собственности и не переставая думаю объ этомъ. Я написалъ невѣрно, что есть средство. Средства нѣтъ и не можетъ быть противъ соблазна, противъ фикціи, кромѣ яснаго отрицанія и доведенія этого отрицанія до послѣднихъ выводовъ безъ всякихъ компромисовъ, по русски безъ лжи. А то горе въ томъ, что мы не признающіе собственности, лжемъ передъ собой. Мы отрицаемъ собственность въ ея крупно уродливыхъ проявленіяхъ, а допускаемъ ее законность въ тѣхъ ея формахъ, к[оторыя] намъ на руку. Мы теоретически отрицаемъ собственность, а практически признаемъ. Я отрицаю собственность земли, а признаю собственность кафтана. А то и другое одинаково. Сютаевъ ⁷ верно поставил дело — чтоб замков не было и чтоб не было — мое и твое в сознании моем, а что я буду пользоваться ⁸ трудом других людей — этого я не миную. Если нечего есть мне, я буду побираться, и, если и теперь я пользуюсь чужими трудами, когда не могу поступить иначе, я тоже что побираюсь, и должен знать это. — Я вот что хочу сказать: на ⁹ пользование чужим трудом я должен смотреть всегда, как на печальную необходимость, как на то, чтобы побираться и потому на всякую собственность, как на стыд. — Я неясно высказал все вам, но в душе у меня ясно. И, может быть, после скажу лучше. Главное же то, что надо смотреть на всю жизнь свою, как на посланничество, — это ясно и правда, и утешительно, и, надеюсь, что поддержит вас. — Я вам не пишу часто, а вас очень высоко ценю и люблю, и верю, что ваша жизнь не пройдет даром. — Только надо точить нож, когда затупится. Обнимаю вас

Л. Толстой.

1. 1. Иван Дмитриевич Кудрин — один из богатых молокан села Патровки, Бузулукского у., Самарской губернии.
2. 2. другой далее оставлено неисправленным: освещает
3. 3. См. прим. 1 к письму № 238.
4. 4. Зачеркнуто: знаю
5. 5. Эта фраза написана поверх вымаранной.
6. 6. Зачеркнуто: наибольшая физическая работа около себя и своих близких.
7. 7. См. прим. 8 к письму № 79.
8. 8. Зач.: добром
9. 9. Зач.: соб