Где любовь, там и бог.

* [ПЕРВЫЙ ЧЕРНОВИК РАССКАЗА «ГДЕ ЛЮБОВЬ, ТАМ И БОГ»]

Дядя Мартын.

Жил сапожник Мартын Авдеич в подвальном этаже старого, каменного дома, в одном из глухих переулков большого города.

Горенка дяди Мартына выходила на улицу, так что он мог наблюдать за прохожими, главное, изучать их обувь, что особенно занимало старика; да только та беда, что прохожих было очень мало.

На бедность дядя Мартын не жаловался, концы с концами сводил. Квартал был хоть и беден, а все таки каждая пара сапог, в околодке, перебывала хоть по три раза в руках Авдеича, для починки, и всякий раз хоть несколько копеек с собой приносила.

Было время, когда Авдеич был сапожник ученый, работал всякую щегольскую обувь, но старость пришла, глаза ослабели, и теперь уж он доволен и тем, что может на чужую работу ставить латки и заплаты. Закащиков было сколько угодно и все его работу хвалили. Из ближайшего народного училища ему то и дело носили истоптанные, детские сапоги; кухарки, рыночные торговки, ни за что к другому башмачнику не пойдут. «Уж нечего говорить, мастер своего дела, говорили онѣ, его подошвы не скоро изобьешь, и по шву ни зачто не распорется, какъ у другихъ безсовѣстныхъ».

А Авдеич, кажется, наизусть знал каждый сапог и башмак, во всем околодке и прилагал все свое старание к тому, чтобы сапог или башмак прожил как можно дольше.

Дядя Мартын всегда любил ходить в церковь и особенно внимательно и благоговейно вслушивался в чтение Евангелия. Но, с некоторого времени, душу его как-то особенно потянуло ко всему небесному, и вот как это случилось.

Лет 20 тому назад схоронил Мартын жену. Осталась послѣ нея трехлѣтняя дѣвочка и Мартынъ сталъ ей замѣсто матери. Но не пожила и дѣвочка. Подросла, стала все понимать, обо всемъ съ нимъ толковать, а тамъ и ее Богъ прибрал. И грустно стало Мартыну. Жить больше не зачем, говорил Мартын. И просил Бога о смерти. Тут навестил его раз соседний священник старичек отец Иван и когда Авдеич при нем опять стал говорить: «Жить больше не зачем, хоть бы и меня Бог прибрал», отец Иван сказал: не греши Мартын, что Господь на небо взял, то целее будет чем на земле. Там и жена твоя и девочка да и там Сам Господь, для Него тебе теперь жить надо».

Авдеич ничего не сказал, покачал головою, а от души все таки как будто отлегло. «Надо бы божественную книгу достать», сказал он, «авось и вразумит она меня».

«Зайди ко мне, я тебе дам Евангелие крупной печати», сказал отец Иван, «читай его с молитвой, оно тебя утешит, как и меня утешило».

Взял дядя Мартын Евангелие крупной печати, — принялся читать в свободное от работы время, и стало ему это чтение то же самое, что хлеб насущный. Голодало одинокое сердце, но голод утолился небесною пищею, повеселел дядя Мартын, поднял голову и вместо жалоб часто стал повторять: «Слава тебе Господи!» Многое старое, что прежде водилось за ним, отошло прочь. Было время, когда он весь праздничный вечерок просиживал в соседнем трактире и хоть не напивался, как другие, а все таки не в полном рассудке выходил. оттуда. Было время, когда он иной раз в досаде, бранные слова говорил, ворчал на то или другое, но это все отошло от. него. Слышит он бывало в летнее время как в трактире кричат хриплые голоса, а в коморке Авдеича светится лампочка над большой книгой на столе, и сам он, склонив седую голову, медленно, внимательно разбирает святые слова и весь погружен в них, а на устах улыбка.

Случилось раз зачитался дядя Мартын. На дворе была мятель, но у Мартына было тепло. Жарко истопленная печь еще не остыла. Поздний уже вечер, а он еще не может оторваться от своей книги — читает начало Евангелия от Луки, где говорится про Рождество Христово, и дошел до этих слов: «спеленала Его и положила Его в ясли, потому что не было им места в гостиннице». Авдеич тут остановился и задумался. «Не было места!.. Не было места! Для Христа то!» Он посмотрел кругом. «Уж еслиб я в то время жил, — нашлось бы Ему у меня местечко, весь бы угол Ему уступил, кабы Он только пришел ко мне! Как бы я встретил его, как бы поклонился Ему! Все бы готов Ему отдать с радости, что Он меня, сироту, посетил. Да дать-то нечего, вот в чем дело. В Евангелии сказано: волхвы принесли и золото, и ладон, и смирну, а мне где же это взять? Пастухи, положим, ничего не принесли, должно быть не успели с собою захватить, а у меня ведь как есть и за душою ничего нет, чем бы дорогого Гостя приветствовать. Ничего нет, разве только башмачки Настины... Авдеич потянулся к полке на стене, где, обернутые в бумагу, лежали два крошечные, детские башмачка, искусно сработанные из мягкого опойка. «Разве только вот это», договорил он, «давнишняя моя работа, за-то хороша, — нечего сказать; берег их на память, долгое время, а уж Ему бы отдал, сейчас бы отдал — не пожалел бы». Тут старик засмеялся: «ну что это я, с ума сошел, кажется. Этакое небывалое дело пригрезилось мне: что придет ко мне Спаситель и башмачки мои от меня примет. Очень нужна Ему моя коморка и моя работа! Он Царь славы»...

И раздумывая таким образом привалился старик на локоть и задремал.

«Мартын!» послышался вдруг около него тихий голос.

— «Кто тут?» закричал с просонок Мартын: взглянул на дверь — никого!

— «Мартын, ты желал видеть Господа» продолжал голос, «Он исполнит твое желание: завтра; целый день, смотри на улицу, и постарайся узнать Его, потому что Он сам тебе не откроется».

Голос замолк, Мартын протирал глаза. Лампа догорела и погасла, в комнате стало темно.

— «Спаситель обещал пройти мимо моего окошка», повторял он, «не сон ли это! Ну, пускай сон, а я все таки буду ждать: все глаза высмотрю. Никогда я Его не видал, а все таки может быть и узнаю».

Чем свет поднялся Авдеич, на следующее утро, истопил печку, помолился Богу, поставил самовар и сел у окна работать. И столько не работает, сколько в окно смотрит. Вот рассвело и показался на улице Степаныч, старый престарый старик. Жил он из милости у купца и должность ему была дана помогать дворнику с тротуара снег счищать.

Авдеич посмотрел на него, как он снег счищает и опять взялся за работу. Поработал недолго опять посмотрел в окно, видит Степаныч положил лопату и приклонился к стене, отдыхает и шубенку запахивает.

«Вишь, бедняга, и уморился и озяб», сказал сам себе Авдеич. «Напоить его, разве, чайком...», он постучал в стекло. Степаныч обернулся и подошел к окну. Авдеич поманил его рукой и пошел отворить дверь.

«Войди погреться», сказал он старику.

— «Спасибо, сосед, прозяб — нечего сказать», сказал Степаныч.

— «А чайку стаканчик — выпьешь».

— «Спаси тебя Господи, как не выпить чайку, уж забыл, когда и пивал-то».

Авдеич налил гостю стакан чаю, отрезал ломоть хлеба, а сам воротился к окну и стал шить и поглядывать то в ту, то в другую сторону улицы — не идет ли кто.

Степаныч выпил стакан, перевернул дном кверху и на него положил огрызок сахару.

— Кушай еще, сказал Мартын, подошел налил еще стакан и опять пошел к окну.

— «Кого это ты все выглядываешь Мартын Авдеич?» спросил тот.

— Ах друг любезный и сказать совестно, кого я выглядываю. Ошалел видно я на старости лет. Видишь ли читал я вчера Евангелие и сказано там, что родился Спаситель в хлеву, потому что в гостиннице места не было. Слыхал ты я чай.

Слыхать слыхал, отвечает Степаныч, да мы люди темные, грамоте не знаем.

— Ну так вот читал я вчера эти слова и подумал: как для Христа Спасителя места не нашлось? Если бы мне довелось, кажись, как бы принял к себе и все бы отдал. Вот подумал я так то и задремал.

Задремал и слышу голос мне говорить: приду к тебе завтра, жди меня. Ну вот веришь ли, запало мне это в голову и сам себя браню и все жду Его батюшку.

Степаныч покачал головой и ничего не сказал, но только допил свой стакан и положил его боком, но Авдеич опять поднял стакан и налил еще.

— Кушай на здоровье. Ведь тоже думаю. Когда Христос батюшка по земле ходил, не брезговал он никем, а с простыми людьми водился. Не к Ироду ни к Пилату ходил, а набирал учеников из мытарей из грешников из рабочих, не хуже нас. Кто, говорил, возвышается, тот унизится, а кто унизится тот возвысится. Вы меня, говорит, Господом называете, а я говорит вам ноги умою. Кто хочет, говорит, быть первым тот будь всем слуга. Потому что, говорит, блаженны нищие, смиренные, кроткие, милостивые. И забыль свой чай Степаныч и все слушал Авдеича и утер слезы.

— Ну кушай еще, сказал Авдеич. Но Степаныч перевернул стакан и встал.

— «Так ты Его все поджидаешь?» сказал он, «ну, уж, дождешься ли — не знаю. А за то мне ты Его своими речами точно живого показал. Спасибо тебе, Мартын Авдеич, угостил ты меня, и душу и тело наделил. Будет времячко, не взыщи, если опять приду твои речи послушать, Господь тебе отдаст за это».

— «Милости просим, милости просим», отвечал дядя Мартын.

Степаныч ушел, а Мартын выпил стаканчик чайку и опять сел к окну за работу и опять стал глядеть в окно не идет ли Он. Прошли мимо окошка два пьяных, должно быть прямо из трактира: идут шатаются и галдят что то, прошел разнощик с яблоками, булочник с корзиной и дядя Мартын поглядит и отвернется. Но вот прошла еще молодая женщина в лохмотьях с ребенком на руках. Она была бледная, худая. И жалко ее стало Мартыну.

Авдеич встал, вышел в дверь и кликнул: «Умница, а умница». Женщина услыхала и обернулась, удивленная.

— Подойди, подойди сюда, ты должно нездорова.

Авдеич всех молодых женщин называл умница.

— Да, я не здорова, отвечала молодая женщина, просилась в больницу с ребенком, да там не приняли: муж в солдатах, обещался придти, а вот уж 4-й месяц жду. А тут еще погорела. Живу теперь на квартире. Не знаю что и делать! Она заплакала и ребенок за нею.

— Вишь сердечная, сказал старик, заходи чтоль. Кусочек хлебца съешь, да погреешься, ребенку молочка достанем.

Вошли в комнату, Авдеич достал хлеб и молоко и селедку и поставил перед женщиной.

— «Ты умница, покушай, сказал он, а ребеночка я подержу, — ведь у меня свои дети были — умею с ними няньчиться. Славный мальчишка, право, а ножки то у него совсем голые — как же это так?

— «Обуть не во что», отвечала со вздохом мать.

— «Постой, постой, у меня найдутся башмачки — как раз будут ему впору». И старик достал с полки те самые башмачки, завернутые в бумагу, которыми он любовался накануне, и надел их ребенку. Они пришлись ему как раз по ноге — точно на него и сшиты.

Жалко стало дяде Мартыну своих башмачков. Жалко было потому что они для него память были о дочке. — Ну да память и без них будет, сказал он сам себе, «мне ведь они не нужны, пусть лучше носит христианская душка. Христос с ним».

Молодая женщина отогрелась, напоила ребенка, а дядя Мартын опять сел к окну и опять стал смотреть на улицу.

— «Что это вы там все смотрите?» спросила она.

Мартын и ей рассказал свой сон и как он голос слышал и как он ждет нынче Господа.

Женщина покачала головой и ничего не сказала.

— «Ты ведь знаешь Господа Іисуса Христа?» спросил у ней старик.

— «Знаю», отвечала она, «я и грамоте знаю, я в школе была и было у меня Евангелие, я читала. И теперь бы почитала когда, да в пожар и книжки сгорели. Многое про Іисуса Христа затвердила я даже на память. Да почитать теперь не по чем.

— Ну спасибо дедушка, сказала женщина, посидела бы с вами, да пора идти домой, на квартиру, а то хозяйка велела, если не примут в больницу, придти квартиру караулить, сама в гости собирается».

Молодая женщина поднялась с лавки, укутала ребенка в изорванный платок и стала кланяться старику, благодаря его за его милость. «Так и нет у тебя Евангелия?» спросил дядя Мартын на прощаньи.

— «Нет, дядюшка, сгорело, а купить не на что.

Мартын открыл сундучек, порылся и достал оттуда книжечку.

— «Вот тебе Евангелие», сказал он, кладя ей в руку маленький Новый Завет, у тебя глаза молодые, ты и мелкую печать разберешь. Смотри же, читай и вникай хорошенько. Господь утешит тебя.

Женщина ваяла Евангеліе, и все лицо ея просіяло отъ радости. Старикъ сунулъ ей въ руку еще двугривенный и обѣщалъ придти проведать. Она ушла, а он опять вернулся к прежнему месту, у окна.

Час проходил за часом, и дядя Мартын все ждал. Много проходило народу: старые и молодые, мастеровые, солдаты, торговцы и ребятишки и бабы, но все не было того, кого ждал Авдеич. Солнце уж стало заходить, работать темно стало, но Авдеич все не отходил от окна, а смотрел и ждал. И вот видит Авдеич против самого его окна остановилась старуха торговка с яблоками и с мешком щепок. Видно набрала где на постройке. Сложила она мешок на панель, поставила свой латок на столбик и развязала платок, запахнулась лучше рваной куцавейкой и стала на себе платок перевязывать. И когда она завязывала платок за спиной откуда ни возьмись подбежал мальчишка, схватил с латка яблоко и хотел убежать, но старуха увидала повернулась и поймала его за руку. Мальчик бросил яблоко закричал и хотел вырваться, но старуха сбила с него картуз и схватила его за волосы. Авдеич выбежал на улицу и подбежал к старухе. Мальчик стал просить защиты и говорил, что он не брал яблоко и только нечаянно столкнул его. Старуха все держала его за волосы и хотела вести к городовому. Пусти его бабушка, сказал Авдеич, прости его, Бог велел прощать.

Старуха пустила мальчика, а Авдеич взял его за руку и сказал:

— Проси у бабушки прощенья. И вперед не делай так. А яблоко вот тебе. И Авдеич купил яблоко и дал мальчику.

— Набалуешь ты их так мерзавцев, сказала старуха. Его высечь надо, а не наградить.

— По нашему так, а по Божьему не так. Коли его за яблоко высечь надо, так что с нами за наши грехи сделать надо?

И разсказал Авдеич старухе притчу о том, как хозяин простил оброчнику весь большой долг его, а оброчник пошел и стал душить своего должника.

— Бог велел прощать, сказал Ав[деич], а то и нам не простится.

И вздохнула старуха и стала рассказывать про свою нужду и как она живет у дочери, и как внучата ее любят и как для них работает и для них набрала щепок протопиться, и как Аксюша внучка всегда рада когда вернется бабушка и как лезет к ней на руки. И совсем размякла старуха и сказала.

Ну Бог с ним, пусти его, и хотела старуха поднимать мешок на плечи, но мальчик подошел и сказал:

— Дай я снесу, бабушка.

Старуха покачала головой и взвалила мешок на мальчика, а сама выбрала еще яблочко похуже и дала ему в руку.

— Спасибо, бабушка, не надо, у меня есть, сказал мальчик.

И они пошли рядом по улице.

Авдеич стоял и все смотрел на них и слушал, как они шли и что то все говорили. Вернулся Авдеич к себе и сел на свое место. Стало темнеть, глаза старика устали и сердце стало тосковать. Вот уж и фонари стали зажигать, и в большом доме напротив заблистали огни.

А Господь все не являлся!

Наступила ночь, на дворе опять пошел снег, мало стало прохожих, да и разглядеть их было трудно; но дядя Мартын не отходил от окна и ждал.

А Господь все не являлся!

Наконец, старик, с грустью, зажег лампочку и, доставь из печки свой ужин, сел за стол. Принялся было есть, но охоты не было, и голова опустилась. «Это был сон, только сон», шептал он, «а я думал и в самом деле»...

Он убрал ужин и раскрыл на столе свою любимую книгу. Но и читать в эту ночь охоты не было.

«Не пришел!» повторял он, и наконец задремал. Вдруг ему послышался шорох, комната как будто наполнилась людьми: впереди стоял Степаныч, около него женщина с ребенком и сзади старуха с мальчиком. И они спрашивали:

«Разве ты не видал Меня?»

«Да кто же вы такие?» вскричал башмачник, глядя на них с изумлением.

Тогда ребенок, на руках женщины, потянулся к старику, наклонился над раскрытым Евангелием и пальчиком указал на стихи.

Авдеич прочел:

«Алкал Я, и вы дали Мне есть, жаждал и вы напоили Меня, был странником и вы приняли Меня... Так как вы сделали это одному из сих братий Моих меньших, то сделали Мне. (Матфея 25).