Предисловие к книге А. И. Ершова «Севастопольские воспоминания артиллерийского офицера».

НЕОПУБЛИКОВАННОЕ, НЕОТДЕЛАННОЕ И НЕОКОНЧЕННОЕ

* [ПЕРВАЯ РЕДАКЦИЯ ПРЕДИСЛОВИЯ К КНИГЕ А. И. ЕРШОВА «СЕВАСТОПОЛЬСКИЕ ВОСПОМИНАНИЯ АРТИЛЛЕРИЙСКОГО ОФИЦЕРА».]

А. И. Ершов прислал мне свою книгу: Севастопольския воспоминания артиллерийского офицера, прося прочесть и высказать произведенное этим чтением впечатление. Первое, т. е. прочесть ее, я не мог не сделать. Стоило мне открыть, начать читать — и не мог оторваться до конца, переживая вместе с автором пережитое 35 лет тому. Второе же, высказать произведенное на меня этим чтением впечатление, мне очень хочется, потому что впечатление это очень сильное. — Я сказал, что читая переживал с автором пережитое 35 лет тому назад — пережитое это было и все то, чтó описывает автор, но и то, чтó не описывает автор, но то, чтó всегда интереснее всего во всякой книге, то, чтò само собой передается читателю — душевное состояние писавшего. Душевное состояние это очень сложное, очень трогательное и очень поучительное. Я испытал его и потому могу понять его.

Воспоминания об этом состоянии и было то сильное впечатление, испытанное мною при чтении этой книги, и его то я и попытаюсь высказать.

Одно из самых странных, вместе самых значительных явлений человеческой жизни, явлений, от которых зависит большая доля того зла, от которого страдает человечество, состоит в, назову это, в перекувыркании человеческой природы. Перекувыркание это состоит в том, что человек вместо того, чтобы руководиться в своей практической деятельности, в своих поступках, деятельностью деятельности своей духовной природы, человек, не обдумав прежде, отдается весь известной практической деятельности и, потратив часть своей жизни, духовную деятельность свою устремляет на оправдание этой практической деятельности, и обсудив их под влиянием воспитания, пример жизненного гипнотизма совершает известные поступки. Человек усилиями воспитания натолкнут на книжную, учебную деятельность. Не успев одуматься и потратив лучшие года жизни на заучивание того, что в книгах, он близоруким, безмускульным, с разбитыми нервами, убогим человеком очунается в 30 лет и задает себе вопрос о том, какое высшее призвание человека и какая цена той деятельности, в жертву которой он уже принес себя. Из 1000 таких людей едва ли у одного из таких людей достанет искренности оценить свое положение, остальные же признают то, во имя чего они принесли себя в жертву, бесспорно заслуживающим этих жертв, и вся духовная деятельность их направляется на доказательство того, что они, не выбирая, выбрали то самое, что было нужно. Это явление повторяется во всех проявлениях жизни человеческой. Мальчик воспитывается в понятиях о том, что высшая доблесть — военная, не успеет он очнуться, опомниться, как он уже в красивом мундире, в эполетах; милион солдат, все, встречаясь с ним, вытягиваются и все должны покоряться ему, женщины заглядываются на его мундир, сабля гремит по тротуару. Но к этому еще можно отнестись критически. Но вот выдают рационы золотом, комплектуются батальоны, и полки с музыкой идут в поход, с готовностью ран и смерти. Идут в поход, начинается война, и мальчику отрывают обе ноги. Фельдмаршал навешивает крест, все восхваляют героя, и выдают пенсию. И вот герой задает себе вопрос: хорошо ли быть героем? Ответ несомненен, тем более, если война еще кончается так, как кончилась война 12 и 15 годов, или война Немцев с Французами. Мир усмирен, всему этому обязан он нам. Отечество усилено и прославлено, и всему этому обязаны нам. Даже и если ноги не оторваны или хоть одна или глаз выбит, и человек повязан черным платком. Если даже и ничего не попорчено в человеке, но знак отличия на груди или сабле, то всетаки не может быть сомнения в пользе, разумности всей прошедшей деятельности, и из 10 000 едва ли не все будут направлять всю свою духовную деятельность не на то, чтобы определить свои будущие поступки, а на то, чтобы оправдать прошедшие. Так это было всегда, так это было в Севастопольскую войну, но с некоторой особенностью производили именно то сложное трогательное и очень поучительное душевное состояние, которое испытывал автор воспоминаний и которое испытывал и я, когда читал книгу. Мальчик прямо из военно-учебного заведения, где все внушало ему, что настоящее, истинное дело есть одно военное — остальное все случайности — мальчик выходит и попадает в Севастополь. Происходит это при Николае Павловиче, когда действительно совестно было быть штатским и ни у какого смельчака не поднималась рука нетолько на Генерала, но на офицера, когда военное сословие было нечто священное. Мальчик, настроенный на то, что высшая доблесть есть доблесть военная, попадает в Севастопольскую бойню. Подвиг с его стороны совершается — он отдает свою жизнь, ставится в условие, где больше шансов быть убитым, чем остаться живым, и чувствует, что он сделал то, чтó должно было с этой стороны. И у него после возвращения его оттуда начинает действовать его духовная сторона — мысль, соображая и то, чтó он сделал, и во имя чего он сделал. И вот тут является именно в Севастопольскую войну целый ряд обстоятельств, которые мешают убедительности доказательств о том, что то, чтó было делано им, этим офицером, и было то самое лучшее, чтó он и должен был делать. Делает возможным сомнение, во 1-х, то, что не искалечен человек, не испорчен безнадежно, ему только 20 лет, и потому не дано вполне таких залогов, при которых нет возврата и надо уже как никак оправдывать заплаченную цену. Во 2-х, особенное свойство самой войны севастопольской — подвигов деятельных никаких не было, да и быть не могло. Никого нельзя было спасать, защищать, никого даже нельзя было наказывать, никого удивлять нельзя было. Все подвиги сводились к тому, чтобы быть пушечным мясом, и если делать что, то делать дурное, т. е. стараться делать вид, что не замечаешь страданий других, не помогать им, вырабатывать в себе холодность к чужим страданиям. И если что и делать, то или посылать людей на смерть, или вызывать их на опасность. В 3-х, единственный мотив всей войны, всей гибели сотен тысяч был Севастополь с флотом. И этот Севастополь был отдан, и флот потоплен, и потому простое неизбежное рассуждение: зачем же было губить столько жизней? невольно приходило в голову. В 4-х, в это самое время умер Николай, и те глухо ходившие толки о неустройстве не только войска, но и всего в России, о ложном величии этого царствования, разоблаченном Севастополем, после смерти Николая стали всеобщим говором, и рассуждение о том, что если не было сил, то не надо было и начинать войны, невольно напрашивалось каждому. —

Мы герои, мы вернулись из ада Севастополя, мы перенесли все эти неслыханные труды и опасности. Это неслыханная, геройская защита. Все это чувствуется, и не хочется отказаться от заплаченной таким риском жизни роли, но вместе с тем ясно, определенно сказать, в чем состояли подвиги, кроме как в том, в чем состоял подвиг всякой артиллерийской лошади, которая стоит в своем месте, не обрывая недоуздка, ничего придумать нельзя было, кроме того, что много убивало других людей и в спину, и в грудь, и в ноги, и в голову, и во все части, и вот в описаниях некоторая натяжка, и как предположение, что зачем это все делалось, это все знают, а я только описываю, как. И вот от этого эта простота описания и отсутствие в большой степени вранья военного и ложного пафоса в этом, как и в большинстве описаний Севастопольской войны. Ошибаюсь я или нет, но Севастопольская война положила в русском обществе заметное начало сознанию бессмысленности войн. И пускай война турецкая как будто не считалась с опытом, данным Севастопольской войной.