Собеседники

* СОБЕСЕДНИКИ.

(1877—1878 гг.)

1) (Фет — Страхов — Шопенгауер — Кант — здоровый идеалист философ.) Стрем..... [послед. буквы неразобр.] Дворянин богатый, отставной поручик, 42 лет.

2) (Вирхов, Dubois Raimond, Тиндаль, Миль, естественник, признающий необходимость основ. — Теория совершенства, прогресса. — Маликов, 37 лет. Майков.

3) Позитивист — Бибиков, прогресс, но отрицание нужды в основ[ах] 35 [лет].

4) Архимандрит Поп умный, отрицающий знание — 56 лет. Стольнико[в].

5) Хомяков —Урусов —тонкий диалектик, джентельмен софизмами оправдывающий веру. Юнович, 50.

6) (Монах отец Пимен — кротость, любовь (спит) 70 л[ет].

7) Я. Иван Ильич. — 49 лет.

Ход беседы.

Стрем. доказывает невозможность веры в прот[ивность] чисто[му] разуму.

Май[ков] поддерживает эту невозможность с точки зрения опыта. Нужно наблюдать.

Столъников считает невозможность эту решенным вопросом.

Юнович вводить вопрос о вере как непостижимо[сти]. (Смотри Хомяк[ова].)

О[тец] П[имен] крестится и ужасается и спит. Архимандрит с озлоблением осуждает науку.

Стрем. отрицает возможность веры.

И[ван] И[льич] требует определ[ения] веры.

Определение каждого. — Стр. неопределенно из истории религий, и сливает ее с философией. Возражение И[вана] И[льича] — почему онѣ различны. Май[ков] — как одну из форм социологич[еских].

Столъников считает тьмою рассеевающейся от света знания.

Юн[ович]. Хомяков. Самарин.

О[тец] П[имен] просыпается — а то чтобы все честно, по-божески было, мол[ь]бой [?] и крест[ом] [?].

И[ван] И[льич] не находит нужным определять; вера — доверие в то, что говорят, и в то, что это так, и есть только два рода знаний, и другое определение знания, более тесное.

Возражение Стрем. против различения знаний, по Канту. Критика Канта, берущего абсолютный разум, а не как мы его знаем. В действит[ельном] же разуме неизбежна доля веры, и по сущности, и по громадности плодов.

Возражение Май[кова]: Различия нет, а есть необходимость гипотезы гипотеза. объяснений, и мы им не приписываем значения.

Ответ Юновича и доказательство того, что основа всякого знания есть вера, что и основа опыта опыта основа таже.

Стольников не делает различения, а основа всего впечатления совсем выносить всех из области.

Арх[имандрит]. Из Апост. Павла и І[оанна] Злат[оуста].

И[ван] И[льич]. Я готов отказаться от деления, от названия знания, но обращает внимание на то что есть — сложно сложна исторический итог веры и знаний — так и передается.

Столъ[ников] отвергает. Перестает передаваться.

И[ван] И[льич] подтверждает общий факт и видит [?] что оно не смешивается, что философия, как в химии, мы хотели бы слить одно веще[ство] с дру[гим], так в знании хотели бы, но оно резко отличается и одно передается наукой слова, другое — чем то другим.

Ма[йков]. Что же за дело, что оно передается, когда оно противно разуму? Мы с того начали. Я не могу верить в Творц[а] и т. п.

И[ван] И[льич] приводит отриц[ание] науки верою и отрицание веры наук[ой] и опять подтверждает о способе передачи.

Юн[ович] нападает: вы не верующий, но размышляющий.

И[ван] И[льич] объясняете различие способов передачи и поверку науки. науки поверку. —

Юн[ович] требует катег[орического] ответа. Верит или нете в эвхар[истию]?

И[ван] И[льич] различность перемены значения слов.

Арх[имандрит] нападает тоже текст[ами].

О[тец] П[имен]. Он все таки добрый. Он спасется. —

Стольни[ков] твердит свои зады. —

Стрем. защищает И. И., хотя и говорит, что не согласен. Но я вижу, что согласен, защищает в смысле развития религий органически.

Юн[ович] отвергает.

Май[ков] защищает тоже в смысле единственного этического основания.

И[ван] И[льич] излагает другие основания, но признает субъективно этический главн[ейшим] [?].

Май[ков] говорит, что религия есть плод разума, что прежде человек не знал экономии в своих силах, потом узнал экономию в общественных силах — это же религия.

И[ван] И[льич]. Это обман: результат религии была бы экономия, правда, но это не есть причина. Религия, по свойству своему, не практична — «не мир, а мечь принес». Последователям обещает муки. По сущности своей вытекает не из цели практическ[ой], а из ответа на вопрос: что я такое? и что мне делать?

Стольник[ов] злится и презирает.

Май[ков] увлекается социологи[ей].

Стрем. — диалектикой разума.

Арх[имандрит] с Юн[овичем] друг другу доказывают в то, что они верят.

И[ван] И[льич] робеет и находится в жалком положении.

Следующая беседа о законе этики. Утилитаризм в законе этики. Собеседник[и] Степа.

Осердясь на блох да шубу в печь.

20 Декабря 1878. — <К. Что такое вера-религия?

И. Не знаю. Если вы спросите у меня о моей вере, я вам все скажу, но о вере-религии вообще я ничего не могу сказать. —

К. Но послушайте. Это все таки суеверие. Ведь не можем же мы верить в рождение девою в божественность Христа.

И. Почему же?

К. Потому что это противно разуму и не нужно.

И. Совершенно согласен почему это противно разуму (даже если позволительно подразделить для точности): рождение от девы противно опытному разуму, а божественность Христа противна отвлеченному разуму.

К. <Хорошо, так будем спрашивать о вашей личной вере. Ну, так скажите нам, есть у вас вера?

И. Есть.

К. Что же вы под ней подразумеваете? Почему вы отличаете ее от других ваших знаний? Это ведь есть знание, если я не ошибаюсь. Или, может быть, это есть известная органическая необходимость всякого существования, подтверждаемая нам историей. Признаюсь вам откровенно, что для человека находящагося на уровне образования нашего века, я никак не могу представить себе того, что бы могло быть названо верою-религиею.>

И. Что это противно разуму, я не могу не согласиться, но что это не нужно — это еще не доказано.

К. Но вы лично верите [в то, что] подразумевается религией?

И. Верю. Я имею религию и потому верю во все, к чему она приводит меня.

И. Но если вы говорите, что не можете себе представить в наше время того, что может быть названо религией, то этим самым вы говорите, во первых, <то> что вы знаете, чтò такое называют религией, и во вторых то, что это самое не совместимо с состоянием науки в наше время. Для того чтобы я мог совершенно ясно ответить на ваш вопрос, мне необходимо знать то, что вы разумеете под религией. Прежде всего нужно, чтобы мы под одними словами разумели одно и тоже. И так, я готов отвечать, но прежде скажите, почему вы полагаете, что религия несовместима с нашим умственным развитием и главное, чтò вы разумеете под словом религия? Пожалуйста, говорите искренно ваше мнение, я тоже буду говорить совершенно искренно, обещаю вам. Для ясности мысли и выражени[й], по моему убеждению, всегда мешает только неискренность.>

К. Совершенно верно А вот почему: понятие божества не соединяется с человеком. Оно вытекло из признания слабости и зависимости человека, понятие Божества есть только уничтожение пределов, от кот[орых] зависит слабость человека. Человек смертен — Бог бессмертен; человек порочен — Бог беспорочен; человек не знает — Бог всеведущ; человек слаб — Бог всемогущ; человек определен простр[анством] материей — Бог вездесу[щ]. И так мы, чтобы составить себе понятие Бога, вывели его из противоположения человеку и потом опять соединяем это понятие с человеком и потому разрушаем его для мыслящего человека, для слабомыслящего же выставляем идола вместо Бога, и Суботники совершенно правы, отрицая Христа на основании 1-й заповеди.

К удивлению моему я зам[ет]ил что И. И.

Хотел прямо в форме беседы высказать пришедшую мне нынче мысль и запутался. Вот она:

20 Д[екабря]. Вера есть то знание, на к[отором] основывается всякое разумное знание. Разумное знание само на себе основываться не может. Оно само себя разрушает. Бесконечная делимость бескон[ечного] пространства, времени, атомы и т. п.

Где основы этого знания — веры? Вне человека, вне разума человека. В просторечии мы говорим: в сердц или в самой вере, т. е. в самом себе. Ответ на вопрос, где источник веры? — в вере, — служить главным источником недоверия к вере. В сущности же этот ответ соблазнителен только для тех, которые методы разума (разума, зиждущагося на вере) именно причинность, прилогают к вере. Я верю, потому что верю совершенно бессмысленно, в смысле всякого разумного знания; но не надо забывать, что это[т] ответ законен только по отношению к тем вопросам, которые разумом не объяснимы. Если я спрошу, почему я верю в то, что из вина делается кровь, и отвечу: потому что верю, это будет неверно; потому что вера в это основана не на том, что я верю в таинство эвхаристии, а на том, что это верование связано с другим верованием, возникшим из вопроса, на который разум не может мне дать ответа (и не может не потому, что он недостаточно развит или напряжен, а прямо потому, что вопрос не подлежит ему). Такой вопрос один, вечный, у всего человечества: чтò я такое, зачем я живу, к чему? Я часть, но что такое все?

Основы знания разумного — в разуме со всеми его отправлениями и со всеми подразделениями приемов разума: опытного, отвлеченного, синтетического, аналитического. Если же основы знания-веры находятся в сердце, как выражаются в просторечии и как должно выразиться, ибо всякий поймет нас, и выражение: сердце вполне выражает главную цель этого слова — отграничение известной деятельности души человека от области разума, — то как в деятельности разумного знания мы находим различные формы, так и в деятельности сердечного знания мы найдем различные формы. И как в разумном знании, так и в сердечном мы найдем то общее обоим явление, что знание, как то, так и другое не преобретается непосредственно и единично каждым человеком, а как в том, так и в другом знании мы найдем, что каждый человек имеет в себе два отдельные источника знания и пріобрѣтаетъ эти знанія двоякимъ путемъ: непосредственнымъ познаваніемъ и усвоеніемъ того, чтò было познано другими людьми. Какъ въ знаніи разумѣнія (возьмемъ самую точную изъ наукъ — математику), человѣкъ, имѣя въ себѣ всѣ данныя для познанія математики, познаетъ несомнѣнные законы ея благодаря способности усвоенія посредствомъ слова того, что познано другими людьми въ той же области; такъ точно и въ знаніи сердца — вѣры человѣкъ, имѣя всѣ данные для познаванія сердцемъ основъ вѣры, познаетъ въ этой области и все то, чтò познано было до него другими предшествовавшими людьми. Какъ въ той, такъ и другой области познанія человѣкъ находится совершенно въ одинаковомъ положеніи относительно критер[іума] провѣрки справедливости получаемыхъ имъ отъ предшествующихъ поколѣній познаній. Какъ въ разумѣніи знаній (продолжая примѣръ математики) всякій ученикъ признаетъ справедливость: 2 × 2 = 4, потому что онъ узнаетъ въ этомъ положении закон своего разума, так точно и в познании веры всякий ученик признает положение о будущей жизни, узнавая в этом положении закон его сердца. Но точно также как нельзя найти никакой причины для того, чтобы доказать положение о том, что 2 × 2 = 4 или 1 + 1 = 2, точно также не может быть другого доказательства существования высшего и могущественне[йшего] начала, не может иметь другого доказательства, как соответствие этого положения законам сердца, или проще — сердцу; также как в первом случае доказательством б[удет] только соответствие законам разума, или проще — разуму.

Соответствие передаваемого основным законам разума и сердца, есть, очевидно, главное основание восприятия человеком от предшествовав[ших] поколений, как тех так и других знаний; но знания, передаваемые человечеством последующим поколениям, так сложны и совершаются совершается с такою ранней поры возраста, что не следует полагать, что при воспринятии знаний [оно] постоянно поверялось воспринимающими и сверялось с основными законами разума и сердца.

(Я здесь высказываю не теорию, не предположение, я стараюсь держаться действительности и факта. Я говорю о том, как в действительности приобретаются человеком знания. И единственное мною делаемое подразделение этих знаний на знания сердца и разума я делаю потому, что они в действительности существуют и резко подразделяются.)

В действительности воспринятие знаний, как тех так и других, происходить не столько на основании постоянной поверки, сколько [на] основании доверия к тем результатам, которые приобретены предшествовавшими поколениями. Ребенок или взрослый ученик, также как и обращаемый в веру, должны доверять — в рассудочном, положительном знании, хоть положению положение в математике, что счисление счислении степенями 10 выражает вполне закон чисел, — как и обращаемый должен доверять тому, что есть Бог-творец и пророки, сказавшие то и то. Как в том, так и в другом случае, в доверии этом сознание соответствия или несоответствия передаваемого законам разума и сердца поддерживает или нарушает доверие, но несомненно, что для воспринятия как тех так и других знаний необходимы оба основания: доверие и соответственность; и что оба эти фактора служат основанием наших познаний в обеих областях знания. В передаче тех сложных знаний, которые приобрело человечество, не только в наше время, но и имело всегда (как я думаю) с тех пор как мы знаем что нибудь о людях из этих двух оснований знания, основание доверия есть без всякого сравнения то, которое служит главным источником и приобретения и удержания знания. Опять я не пишу теорию, а говорю то, что есть и что каждый может вспомнить о себе и наблюдать на детях и взрослых. — Пусть каждый вспомнит свое ученье: математику — деление, из которого как то выходит что-то, пусть вспомнит преобретение знаний исторических, в особенности космографических и физических. Все учившиеся в низших классах гимназии знают и верят в наше представление о движении земли и планет, но много ли людей из кончивших курс в унив[ерситете] могут объяснить, почему это представление более соответств[ует] законам разума, чем представление (подтверждаемое внешним чувством) о неподвижности земли. А атомы, эфир, нервная система — все эти знания за исключеньем 1 из тысячи зиждутся на доверии.

Точно тоже что в этом отношении происходит в знаниях разумных, положительных, тоже и в знаниях сердечных — веры. Причина такого доверия одинакова для обеих областей знания. В области положительного знания мы говорим себе: люди, тысячи, сотни тысяч умнейших людей, исключительно занятых теми предметами, о которых они высказывают результаты добытые этим трудом , поверяя со всех сторон эти результаты, оспаривая и подтверждая их на основаниях тех самых разумных законов, которые я знаю в себе, — в математике: 2 × 2 = 4, в астрономии (правильного) наблюдения над движением солнца и светил, — приш[ли] к как заключению, что

и что планеты движутся вокруг солнца, — не разбирая неизбежности этих выводов, только смутно чувствуя, что вывод б[ыл] сделан на основании разумных законов, я признаю единственный вывод.

Почти тоже самое я делаю и в вопросах веры. Я говорю: нетолько тысячи, но десятки тысяч людей, но все люди стремились к тому познанию сердечному, которого я сознаю в себе основания, и лучшие люди наиболее одаренные этим сердечным познаванием, наиболее жадные к этому знанию, представлявшие во все века образцы мученичества, искали этого знания и передают мне его в сложной форме, недоступной иногда моему личному сердечному знанию, и я доверяю им, чувствуя смутно, что направление их стремлений было то самое, которое и во мне.—

Как в том, так и в другом случае главным внутренним основанием знания основанием сознания внутренним представляется сознание соответствия: — внешним же — единство согласия всех людей и потому доверие к ним. Вникнув ближе в оба эти источника знания: соответст[вие] и довер[ие], мы увидим, что в сущности оба источника сливаются в один — соответствия законам разума и сердца, т. е. сущности человека. Если не проверяя какого бы то ни было знания, сравнивая его с законами своего ума и сердца, мы принимаем его только потому, что все другие люди сходятся в том же познании; мы этим самым только делаем заключение о том, что данное положение соответствует законам моего разума и сердца. Если это соответствует законам ума и сердца всех людей, то оно должно соответствовать моим, хотя я и не успел проверить его. Так что даже соответствие законам нашему уму и сердцу мы весьма редко поверяем непосредственно, а всегда соединяем в одно общее согласие всех с личным соответствием. Психиатрия в лучших представителях своих признает, что сумашествие есть только такое воззрение, кот[орое] не признается всеми. Если мы одни видим предмет красным, когда все видят его зеленым, мы, если здоровы, не станем искать почему предмет красен, а почему мы его не видим зеленым. Так что мы не имеем права сказать, чтобы какое нибудь наше знание было знанием нашим личным. Мнимый дикий, возросший возросших в лесах Германии, не имел никаких знаний, хотя он и имел источники знания.

Знание наше, как разумное так и сердечное, немыслимо без предшествующего, окружающего нас, усвоенного и усвояемого нами знания, так что мы с нашим знанием — плоды этого всеобщего знания, результаты его, не можем судить о сущности этого знания.

Мы можем только судить о том, из чего слогается, откуда берется это знание и почему мы считаем его истинным, т. е. знанием. Знание это есть плод доверия нашего, берется от всеобщего всеобщему знания, и мы считали его истинным только потому, что все, и мы в том числе, согласны в его истинности.

Поверкой знания поэтому для нас не может быть ничто иное, как знание того, что все разделяют убеждение в истинности знания. — Как ни неприятно может показаться любителям философии это положение, оно прямо бросается в глаза, и нет другого источника знания, о котором бы мы могли говорить, не переносясь в область фантазии. Таково знание в действительности; но если бы мы захотели искать другого источника знания, какого бы то ни было, разумного или сердечного, мы, если не будем обманывать себя, прямо придем, по самой сущности знания, к убеждению в невозможности отыскания каких бы то ни было основ знания. Основа знания математ[ического] есть 1 + 1 = 2. Основа знания опытны[х] наук есть впечатление. Какая основа того, что 1 + 1 = 2, или что я ощущаю холод, шероховатость, вижу движение? Основа всех этих положений суть опять самые эти положения. Какая основа знаний сердечных, знание того, что я живу ж что я ищу себе места? Никакой, кроме самых этих желаний. —

Знание, как положительное — разума, так и сердечное — веры, имеет своей основой всеобщее знание. Знание это в области разума есть наука, в области сердца есть вера. Поверка знания может происходить только на основании соответствия и несоответствия законам разума и сердца. И такая поверка постоянно происходит в действительности. Мы требуем, чтобы положения науки соответствовали законам нашего разума, а положения веры — законам сердца. И точно также как, видя лист красным, человек страдает, ищет возможности соединит[ь]ся с общим воззрением, несогласие с к[оторым] разрушает в нем уверенность в своем знании, так точно при каждом положении науки, противоречащим разуму, человек ищет поправки своему незнанию, и при положении несоответствующем в вере его сердцу, ищет поправки и не успокоивается пока не найдет единства со всеобщим знанием.

Такого рода несогласие, противоречие, является часто, как в науке так и в вере, и имеет иногда источником или невежество, незнание необходимости вывода науки или религии, или ложность самого положения науки или религии, т. е. несоответственность его разуму или сердцу, или, что чаще всего бывает, от перенесения поверки положений разума основаниями сердца сердцу или на оборот.

21 Декабря. Каждому вероятно не раз случалось встречаться с несогласием с наукой первого рода, т. е. несогласием вытекающим несогласия вытекающего из незнания. Помню то нетолько недоверие, но полную уверенность в ложности этого положения, которое я, учивший физику еще по теории истечения, испытал при этом сообщении положения об эфире и его колебаниях. Я был тогда молод и говоривший мне об эфире почитался мною не авторитетом, и я помню, что его слова о колебании бесконечно малых волн бесконечно малых тел показались мне просто бессмыслицей, такою если не бòльшею бессмыслицей эвхаристии, о кот[орой] и спорить не стоит. Но желая справиться с судьями компетентными узнав, что все люди науки признают это положение, я стал учиться физике, прочел ученых об этом предмете, и теория колебаний эфира показалась мне уже не произвольной бессмыслицей, а необходимой в положении. Тоже случалось и случается постоянно с людьми, получающими отрывочные знания. Более всего поразительно это в космографии и с особенною очевидностью это представляется в математике. Пусть знающий хорошо арифметику попытается растолковать значение мнимых величин, и будет ясно, что разум учившагося не будет никогда в силах допустить столь противного законам разума понятия, что есть величина с знаком минус, образовавшаяся из помножения величины одинакой с одинаким знаком самой на себя, тогда как знак минус в произведении мог произойти только из помножения + на —. Только вследствии изучения хода мысли и результатов, к к[оторым] приводит это положение, и преимущественно [вследствие] доверия учащихся учащимся согласится с справедливостью этого положения сразу, без справок о том, как смотрят на это все занимавшиеся этим предметом, и без того чтобы не проследить выводы из этого положения не может быть принят.

В области сердечного знания по этой же самой причине незнания происходит точно того же рода сомнение. Обращаемому в Христианство говорят, что Христос, сын Божий, очеловечился и дал людям новый [завет]. Положение это не может быть принято человеком, не видящим в этом необходимости и не имеющим имеющего доверия к учителю. Точно также, как при мнимых величинах или колебаниях эфира, человек может признать это положение только тогда, когда ему будет показано, что положение это вытекает из целого ряда сердечных знаний и имеет за собой целый ряд необходимых выводов, совпадающих с законами сердца, т. е. выводов учения христианского, и кроме того подкреплено доверием к милионам лиц, изучавшим это сердечное знание и пришедшим к этому самому положению.

22 Декабря. Другая причина несогласия или сомнения есть ложность самого положения науки или религии, очевидное противоречие с законом разума и сердца или с другими данными науки и религии, ничем не выкупаемое и не оправдываемое. Для Коперника положение о вращении солнца представлялось противоречащим закону движения движению малых и больших тел и противоречащим знанию о движении планет, и потому он отверг это положение. Точно тоже теперь можно смело сказать, что положение физиологическое о протопласонах или о том, что наши мысли и желания суть организмы, ибо это положение противно разуму, смешивая смешиваю произвольно область органического и неорганического, и главное, ничем не выкупается, ничем не оправдывается. Это в области науки. В области религии положение о том, что папа может отпускать грехи, точно также совершенно законно отвергается, ибо оно противно закону сердца, чувствующего, что сознание виновности не может быть уменьшено никаким внешним средством и не соответствует тому знанию религиозному, к[оторое] вытекает из нового завета и к[оторое] говорит, что другой человек сам не властен на[д] душ[ами]. Точно тоже можно сказать и относительно всего учения искупления грехов рода человеческого смертию Христа.

Третий, наконец, и самый главный источник сомнения в истинах той и другой области лежит в смешении одной области с другою, т. е. в приложении поверки разумного знания законами сердца; и на оборот, в самом обыкновенном приеме, из которого вытекало, вытекает и б[удет] вытекать всякое неверие, есть приложение к вере, т. е. знаниям сердца, поверки законов разума. 999/1000 неверующих, мнимо отвергающих положения сердечного знания-веры, отвергают его только по этой причине, и потому необходимо подробнее рассмотреть это[т] прием мыслей [?] и все доводы, к[оторые] он приводит в свою пользу.

Прием отрицания положений науки на основании веры всем известен и весьма употребителен и точно также [ 1 неразобр. ] для сторонников науки и осуждается ими, как и обратный прием. Прием этот очень всем известен. «Ну, мы узнали, что до солнца столько то билионов верст, — чтò же нам из этого? Лучше ли будет жить, добрее ли мы будем?» Говорящие это говорят только: знания разума не удовлетворяют вопросам сердца. И они не правы. Наука и не имеет этой цели. «Ну, вы изучили нервы, мозговую деятельность, — чтò же, лучше будут люди?» говорят они — и не правы, потому что физиолог, истинный ученый, скажет только: «вопрос об улучшении людей до меня не касается». (Ученый же, который ответит: «да, люди будут лучше» и будет приводить доказательства почему, будет плохой ученый и свою деятельность деятельности посадит entre deux chaise[s] le cul par terre, имея цели приемы [?] и научные и религиозные, и ничего не сделает кроме болтовни. И таких много.)

Вопросы такого рода, т. е. требующие объяснения сердечных вопросов от науки, очень обыкновенны и большей частью суть плод невежества и тщеславия. Разбира[я] психологически, вопросы такого рода выражают то, что я не знаю того, о чем вы говорите, и мне не хочется признаться, что я не знаю чего нибудь важного и нужного, и потому я ищу отговорку в своем незнании и равнодушии [к] знанию; и отговорка эта основывается на искусственном, софистическом перенесении вопроса из одной области в другую. «Какая же мне польза, какое мне или людям добро от этого знания?» Т. е. сердцу моему ничего не дает знание разума. Но это само собою разумеется — это есть исходная точка.

Обратное совершается, не скажу — еще чаще, (в сущности оно происходит реже, если принять в расчет всех людей) но заметнее; заметнее потому, что отрицание науки на основании того, что она не удовлетворяет требования сердца, делается преимущественно людьми невежественными, не имеющими имеющих органов выражения — печати; так большинство мужиков, неграмотных людей, делают это рассуждение о ненужности и глупости науки. Обратное же делается из числа людей науки, имеющими в своем распоряжении орудия распространения — слова. Поэтому хотя численность людей, делающих эту обратную ошибку, т. е. отрицание знания-веры на основании несоответств[ия] требований разума, — именно ошибка эта более заметна, обставлена более искусно и потому требует внимательного обсуждения. Рассуждение следующее. —

Такое то положение сердечного знания-веры, положим, сотворение мира Богом, не соответствует законам разума. Почему Б[ог] сидел, сидел и вдруг сотворил мир? Как мог он сотворить из ничего? Сотворить твердь нельзя было и т. д.

Источник психологический совершенно тот же, как в случае отрицания науки верою: человеку не хочется признаться в своем незнании и в равнодушии к этому незнанию и он отрицает все знание сердца, перенося цели его в другую, чуждую область разума.

23 Декабря.

Рассмотрим данный пример: в чем состоит знание веры, в чем состоит опровержение разума и как разум мнимо исправляет ошибку веры (как он обманывает себя). — В смысле веры, чтò значат первые стихи библии: Ничего не было и был Бог и он сотворил мир в 6 дней, и т. д. На какой вопрос отвечает этот ответ? Вопрос, вызвавший этот ответ (данный Моисеем, Зороастром, Богом, всем человечеством — кем бы то ни было) состоит не в том: когда Бог сотворил мир (на этот то вопрос разум находит ответ неправильным) не в том, как, из чего он сотворил и как последовательно во времени он сотворил, и прежде ли он сотворил твердь, а потом, — а вопрос один, вечный, лежащий в сердце каждого человека. Чтò я, откуда я и все меня окружающее взялось? Если вопрос не всегда мог быть выражаем, если и теперь есть люди, и между дикими, и между христианами, для которых вопрос никогда не восставал во всей ясности, то несомненно одно, что вопрос этот лежит, хотя иногда и несознанный, в сердце каждого человека. Сколько мы знаем, прошли века прежде чем человек имел какой нибудь ответ на этот вопрос. И вопрос на этот ответ мог быть различный и бывал различный. Можно было отвечать, — и отвечали, и отвечают, — что я есмь, потому что есмь, и все другое существует, не имея причины. Можно было сказать, что я один есмь и все остальное мое представление. Можно было сказать, что есть сила, которая сотворила меня, а другая сила сотворила другое. Но человечество [в] глубочайшей древности выработало на этот сложный вопрос ответ, заключающийся в том, что все силы, движущие, ощущаемые и видимые мною, имеют один источник — силу, к[оторую] называют Богом, что эта же сила есть источник существования и источник происхождения всего. Но отвечая словами на вопрос человечества, тот кто отвечал на него, кто бы он ни был, должен был отвечать в понятиях людей, сообразно с теми знаниями, к[оторые] они имеют, и должен был отвечать тем шатким слабым словом, орудием преимущественно разумного знания. — Если тот, кто сказал это, сказал: «я чувствую, что я во власти одного Благого существа и он сотворил меня». Ему бы сказали: «неправда, ты родился от отца и матери, деда и т. д.» Для того чтобы говорить с людьми, он должен был говорить их языком и сказать: сказал «Бог сотворил всех людей, сотворив первую пару». Подобные же соображения заставили его сказать о последовательности творения. Вся последовательность и подробность творения суть только неизбежная дань, отданная слабости орудия выражения — слова, и слабости орудия воспринимания — понимания.

Представим себе хоть Моисея, человека, углубившагося в себя, в мысли о значении человека, в те самые мысли, которые служат ответом на вопрос: «что я такое?», — и вдруг понявшего единство свое с единством сил. Кто испытывал эти минуты настоятельности вопроса и мгновенной ясности мысли, тот знает это чувство. На мгновение он почувствовал Бога, почувствовал свое место. Он увидал Бога, (иначе он не мог бы выразить этого чувства). Но, желая передать это чувство, он должен был говорить словами, подыскивать понятные выражения, и он написал книгу Бытия. Он не мог непосредственно передать это чувство в книге; в личных отношениях он передал его, и оно то и дало силу книге (так делали все пророки). Теперь что же ищут в этой книге те, которые критикуют разумом подробности изложения? Они ищут ответов на то, как Бог сотворил мир. Но Моисей невольно, противовольно даже, сказал как , — он отдал этим дань слабости орудию слова; он только одно хотел сказать и говорил: то, что есть единый Бог, источник всего по времени и пространству пространство и человек его произведение. (И теперь я, стараясь поправлять Моисея, отдаю гораздо худшую дань слабости слова, чувствуя, что каждое употребляемое мною слово неадекватно понятию). Но одно ясно и несомненно, это то, что центр тяжести, смысл, цель слов Моисея, не есть и не может быть изложение теории происхождения мира, но ответ на вопрос; чтò я такое? откуда взялся? зачем? Отрицать то, что ответил на это Моисей в Библии Зороастр в Зендавесте мы можем только если вопрос остался без ответа, или если ответ ошибочен, несогласен с другим известным нам ответом на вопросы сердца. Но никак не потому, что форма подробностей ответа на вопросы сердца несогласна несогласны съ совершенно другими, не имѣющими ничего общаго съ этими вопросами, другими вопросами разума. А это то самое и дѣлаетъ наука, отъискивая въ вѣрѣ несогласія съ ея положеніями. Вы говорите, что тверди нѣтъ — прекрасно. Стало быть, Богъ сотворилъ то самое, что Моисей подразумѣва[лъ] подъ словомъ — твердь. Дѣло не въ томъ, что онъ подразумѣвалъ подъ твердью и не зналъ астрономіи, а въ томъ, что онъ сказалъ, что Богъ и это тоже сотворилъ, т. е. что все имѣетъ одинъ источникъ. Если это есть Божеское откровеніе, почему оно не знало астрономіи? Если бы даже и Божеское откровеніе въ самомъ узкомъ смыслѣ, то Божеск[ому] откровені[ю] нельзя было говорить о систем[ѣ] Геркулевскаго созвѣздія и о Ракѣ Евреям, которые видели твердь и спрашивали, откуда твердь. — (Боюсь, что и наше понятие о небесных телах лет через 10 000 покажется очень смешным и грубым; стало быть и нашим языком нельзя б[удет] говорить.

Это возражение говорит только, зачем Бог не говорил научно. Но это то и показывает, что область науки не то, что область веры. Ответ дан на вопрос сердца, а не разума, и ответ полон и ясен относительно вопроса. Если ответ не полон и неясен, как это бывает, то уясните, дополните его, но не забывайте вопрос. Все геологическия изыскания не помогут ни на волос уяснению вопроса о том, один ли я сам по себе или в связи со всем миром и в зависимости от одной силы. Что я такое? А только на этот вопрос ищется ответ. Наука в этом случае делает ту же ошибку, которую делает вера на основании своих требований отрицая науку; но наука, владея словом и диалектикой, хитрит лучше чем вера. Скрывая свою ошибку перенесения вопроса из области сердечной в разумную, ложная наука часто, отрицая таким незаконным путем положения веры, делает вид, что она поправляет их; и этой мнимой поправкой сама себя обманывает. Она говорит: сотворение мира в один прекрасный день не имеет смысла. Сотворение пар животных еще менее. Мы видим, что все существует и все развивается и из этого не имеем права заключать, чтобы было время, когда ничего не было. Но следя за развитием, мы приходим к заключению, что были низшия формы, из к[оторых] развивались высшия, и в том числе человек, и потому вместо басни творения для нас является разумная и подтверждаемая опытом теория развития сил природы. И совершается та странная подтасовка, что человек, ухватившись за вопросы веры, после многих манипуляций, находит себя с полными руками всяких вопросов разума, а вопросы веры с их ответами остаются не то что отвергнутыми, а совершенно устраненными. Эшафодаж науки, подставляемый под веру, так сложен и громоздок, что очень многие даже не замечают обмана и наивно видят ответ на вопрос в том, чтò я такое, ответ в том, что я есмь организм, в котором развиваются неизвестные силы по известным законам. В сущности же для каждого, кто потрудится весь этот эшафодаж науки привести опять к первому вопросу веры, будет очевидно, что ответа не только нет, но и не может быть в области науки, разумного знания. Исходная точка моя была: что есмь я, т. е. что есть моя жизнь, мое обособление от других, и что такое те силы, которые я чувствую, действуя и страдая, и откуда я взялся?

Наука говоритъ: ты организмъ, ты обособленъ, ты сила и на [тебя] дѣйствуютъ силы неизвѣстныя въ своей сущности, и ты взялся изъ утробы матери, а мать изъ утробы своей матери. Т. е. наука, желая разрѣшить вопросы, невольно отстранила ихъ, что неизбѣжно по сущности ея разумной дѣятельности, и вмѣсто отвѣта повторила мнѣ слова вопроса. На главный же вопросъ отвѣчала безсмыслицей, къ чему она тоже приведена неизбѣжно свойством своей деятельности. На вопрос: откуда я? она ответила: ты звенчик в вечной, безконечной цепи существ, т. е. то, что видит человек прежд[е] всего, что пугает его, и то самое, вследствие чего он начинает спрашивать. —