10 января

Ездил за дровами. Погода гадкая, простудился. Вечером писал порядочно, голова болит. Очень хотелось дела. —

9, 10 Января 1856 года. Я в Орле. — Брат Дмитрий при смерти. Как дурные мысли, приходившия мне бывало насчет него, уничтожились в прах. — Маша и Т. Л. ходят за ним. Валериан опять не нравится мне. — Мне ужасно тяжело. Я не могу ничего делать, но задумываю драму. — — —

Гимнастика. Получил паспорт и решился ехать. Взял денег у Панаева. Обедали у меня Брем[еръ], Трусон и Сталыпин. Хорошо. Пришел Кизиветер, ужасно пьян. — Играл плохо. У Устиновых дамские разговоры о брильянтах Морни. Ужасно! Генерал кричал при музыке, дома Кизиветер спящий — труп, Ботк[инъ], Панаев, 3 брата Жемчуж[никовыхъ]. Лев славный — горячая натура. Приехал Стал[ыпинъ], Горчак[овъ] и Бремер. Г[орчаковъ] сошелся с К[изиветеромъ]. Кизиветер глубоко тронул меня. —

Встал рано и до завтрака продолжал писать статью 12 Ян[варя]. Пришел Гольцев. Прочел ему, он одобрил. Доконч[ил] и пошел в редакцию (Философовы довезли). Великолепие необычайное. Книжники лицемеры. После обеда написал Поше, погулял и, вернувшись, застал редактора. Потом Дунаев. Переправил статью, потом с Левой и Дунаевым пошли гулять в типографию.

Прошло и 5, и 6, и 7, и 8, и 9. Заболел живот, и потом очень сильная головная боль. Это было 6 и 7. Тут же приезжали Дунаев с Алмазовым. Оставили хорошее впечатление. Особенно Дунаев. После них два дня возился с комедией — всё вписывал то, что приходило в голову. Странно художеств[енным] увлечен. Вчера получил письма от Ругина, Черткова и письмо революц[ионеров?] о избиении их. Не похоже на правду. А если правда, то лживо выражена. С[оня] ужасно не в духе. Маша сердилась не хорошо в отпор. Я ей говорю: 1) первая стадия за зло отплатить, 2) зло перенести страдая, 3) пожалеть злящегося, 4) помочь ему. Вот этому надо учиться.

Давно уже думал: при рассказе Стаховича о Шарко и Бергейме, что одни — Шарко — говорят, что п[отому], ч[то] в часах с снятой гирей или пружиной можно, двигая стрелки, двигать колеса, что от этого и всякие часы (с пружинами и гирями) устроены так, что безразлично, двигать ли пружиной или рукою стрелку; другие же — нансийцы — говорят, что всё дело в пружине и воздействие стрелки на колеса возможно только при устранении пружины. Мысли две важные потерял. Найду ли?

Нынче 10 Я. Я. П. 90 утро. Только встал и в первый раз после многих дней убрался и записал всё это. Тяжело от того, что не умею делать 4-го.

Нездоровилось последние дни. Писал «За что». Нехорошо. Живу, слава Богу, порядочно. Помню. Несколько экзаменов б[ыло]. В нѣкот[орыхъ] случаях 4, но нигде не провалился вполне. Кое что думал, и, кажется, важное. — Записать надо:

1) Еще думал о власти и, кажется, пришел к ясности. Именно: Люди — народ — нетолько охотно подчиняются тем, к[оторые] берут на себя труд, властвуя, распоряжаться, но готовы переносить много лишений, только бы не быть оторванными от дела и не быть принужденными, нарушая требования своей духовной жизни, участвовать в распоряжениях управления (выборы, присяжные и т. п.). И потому нетолько охотно передают власть, но и награждають всячески тех, кот[орые] берут на себя этот труд (почести, богатство). И это происходило не в одной России или славянских землях, как это говорят славянофилы, но это — общее, вечное свойство людское.

И такое же общее людское свойство то, что люди, облеченные властью, употребляют ее не на то, для чего она была дана им: на то, чтобы устраивать общия дела, а употребляют ее для своих корыстных, честолюбивых целей (повторяется везде, где есть власть, от деревенского старосты и урядника до королей и императоров). Когда же такие злоупотребления власти усиливаются, подвластные люди возмущаются (революции), и власть свергается и заменяется другою. Когда же и новая власть (консульство после Бурбонов, и опять Бурбоны после Наполеона, и Орлеаны после Бурбонов, и новый Наполеон после Луд[овика] Филипа), и все замены одной власти другой становятся также тяжелы и несоответственны своему назначению, тогда подвластные люди стараются ограничить власть (в Европе раньше всего это сделано в Англии). Но ограничение власти малым числом людей производит только расширение власти, олигархию, но вред и тяжесть такой власти для подвластных остаются теже. И тогда подвластные стараются ограничить и этих ограничивающих верховную власть, и устанавливается все более и более всенародная, демократическая конституция. Но для того, что[бы] подвластные действительно могли ограничить властвующих организацией выборов, протестов, прессой, необходимо подвластным непрестанно и внимательно заниматься этими средствами ограничения власти. Занятия же этими средствами ограничения лишают подвл[астныхъ] людей той свободы, досуга заниматься своим делом и вовлекают в участие во власти, т. е. в то самое, ради чего люди отказались от власти и передали ее другим. Происходит ложный круг: Желание освободить себя от забот и греха участия в обществ[енныхъ] делах заставило людей передать власть над собой некоторым. Злоупотребления властью тех, к[отор]ымъ она б[ыла] передана, заставляют подвластных людей искать средств ограничения этой власти. Единственное же средство ограничения есть участие во власти.

Трудность для подвластных людей участия во власти для ограничения её увеличивается в величайшей степени еще и тем, что эта эволюция власти, этот процесс передачи её одному лицу, потом ряда злоупотреблений ею, потом революции, потом попыток ограничения её совершается не в 2 дня, не [въ] 2 года, не в 20 лет, a веками. Веками совершаются злоупотребления власти, состоящия преимущественно в большем и большем подавлении свободы народа, извлечении из него его средств и в завоеваниях или в подпадении завоеваниям; и когда подвластным людям приходится участвовать во власти, ограничивая ее, им представляются уже не простые вопросы обществ[еннаго] устройства, a такие самые разнообразные усложнения, освященные давностью, образовавшияся во время действия неограниченной власти, распутать и разрешить которые представляется людям нового времени совершенно невозможным. Являются насильственно воссоединенными с народом чуждые народы, как для России Польша, Кавказ, Финляндия и др., для Пруссии французския провинции и Познань, для Австрии Венгрия, Чехия, Галиция, для Франции Ница, Алжир, Сиам, для Британии бесчисленное количество чуждых и враждебных ей народов, от Ирл[андiи] до Тибета; или порабощение чуждой власти своего народа. Являются неоплатные долги, составленные в прежнее время, являются огромные богатства, составившияся во время действия власти и благодаря ей, и нищета целых сословий, тоже образованная дѣйствi[ями] этой власти.

Трудность разрешения этих вопросов для людей нового времени, участвующих во власти, кроме трудности самых вопросов, заключается еще и преимущественно в том, что религиозно-нравственное сознание — идеалы людей нового времени совсем иные, чем те, во имя кот[орыхъ] совершались те дела, затруднения, в кот[орыхъ] приходится теперь участвовать людям нашего времени.

Резкими образцами такого трудного разрешения в наше время осложнений, совершенных несколько веков тому назад, служат вопросы Ирландский, польский, эльзас лотарингский, папский. Таковы осложнения политич[ескiя], возникшия в давнее время. Неразрешимые же осложнения экономическия, возникшия благодаря злоупотребленi[ямъ] власти, это та борьба сословий, известная под именем социализма, в к[оторой] должны принимать участие все люди нового времени, призываемые к ограничению власти и к участию в ней.

Так что в наше время сделалось то, что тот самый народ, к[оторый] когда-то, века тому назад, чтобы избавиться от тяготы управления общ[ественнымъ] делом, передал власть над собой одному или нескольким лицам, вследствии постепенного все бòльшего и бòльшаго злоупотребления властью теми, кому она была передана, после разных попыток перемен своих правителей, был приведен к тому, чтобы опять взять на себя всю тягость управления общественного дела только с той разницей, что теперь управление этим делом в бесконечное число раз труднее и тяжелее, чем оно было когда-то, во 1 -х, по сложности тех условий, в к[отор]ыя веками понемногу б[ылъ] вовлечен народ, во 2 -х, п[отому], ч[то] те приемы грубого насилия, к[отор]ые были свойственны и естественны людям старого времени и к[отор]ые и теперь необходимы для существующего, сложившагося общественного строя, уже нетолько чужды людям нового нашего времени, но противны их религиозно нравственным требованиям.

Какой же вывод изо всего этого?

Тот, что средство внутреннего управления людьми самими себя властью оказалось со временем недостаточным и недействительным, и что поэтому, для внутреннего управления, люди должны прибегнуть к другому средству, к тому средству, кот[орое], соответственно разрушению прежнего средства общения людей между собою — власти, постепенно вырастало между ними точно также, как постепенно одновременно спадает и уничтожается оболочка зерна и выростают из него корни и семядоли.

Средство это есть разумно любовное общение людей между собой, основанное на едином, общем всем людям религиозном понимании жизни.

2) Особенно живо и ясно понял, лежа в темноте в постели, щупая свой череп, что то, что мне кажется крепким, как мой череп, только таким мне кажется. Вспомнил на оружейном заводе молот, легко, мягко продавливающий в блин толщиною стальные кружки. Для существа с органами такой же силы череп мой мягок, а есть существа, для к[оторыхъ] паутина крепка. Гладко, шершаво, велико, мало, даже зелено, красно, коротко, долго и т. п., все это условно. Только скучно повторять, а надо бы всякий раз говорить: для меня. Само же по себе оно ничто.

3) Что же такое я? Я? Я ничто само по себе. Я — только известное отношение. Только отношение мое действительно есть. Отношение к чему? Ко всему и ко Всему. Ко всему значит ко всем таким же отношениям, и ко Всему — к совокупности всего, чего я понять не могу, но что должно быть и пото[му] есть.

4) Страшно трудно бороться с своими физическими страстями: похоти в молодости, жадности. Есть положения, в к[оторыхъ] даже нельзя бороться. Но с одной из сильнейших страстей, все время, от детства до старости, соблазняющей человека, с страстью хвалы, славолюбия можно бороться, можно и должно всегда победить ее. Средство для победы: Приучить себя делать только для своей души, для Бога, и учиться пренебрегать людск[ими] сужденi[ями] в похвале и порицании.

5) Иногда жалеешь, что не можешь достигнуть нравственного совершенства. А вот стар и все еще так гадок. А об этом надо не сожалеть, а радоваться надо. Борьба с собой бесконечна. Матерьял всегда есть, и всегда есть радость работы.

6) Записано: Время скрывает смерть. Не могу вспомнить вполне, как думал, но думаю теперь так:

Как только живешь во времени, то не можешь представить себе его прекращения; а смерть есть прекращеиие времени. (Нет, не то.)

7) Сознание, т. е. духовное созерцание самого себя, останавливает жизнь. Полное сознание себя — есть смерть. (Было ясно.)

8) Как личность развивается сначала в матерьяльную силу, а потом в духовную, так и всякое общество.

9) Христианство в виде православия могло уживаться с самодержавием, но одновременно развратилось самодержавие и очистилось христианство до невозможности подчиняться требованиям развращенной власти.

10) Жалеешь, что слабеешь физически, а не ценишь, забываешь то, как равномерно (и не равномерно, а больше) крепнешь духовно.

11) Какая радостная, успокоительная мысль, что человек есть только орудие. Его дело только держать себя в исправности (как бы косе или топору, к[оторый] может сам точить себя). А работать мною будет та сила, к[оторая] все делает. Совершенствуй себя.

Ц[арство] Б[ожiе] внутрь вас есть. Я пишу сочинение и хочу его распространить. Оно погибает. Мне кажется, что все мое усилие пропало. Неправда. То, что в тебе выработалось во время писания, или даже в покорности, с к[оторой] ты принял пропажу сочинения, это неизвестным тебе путем передастся кому-то или как-то сделает, что должно, и будет гораздо важнее твоего сочинения. Чем яснее видишь конечный результат твоей деятельности, тем она ничтожнее.

Вчера писал почти с охотой, но плохо. Не стоит того, чтоб делать усилия. Нынче совсем нет охоты и вчерашнее кажется слабым, просто плохим. Третьего дня разговор с Андреем оч[ень] для меня поучительный. Началось с того, ч[то] они, все братья, страдают безденежьем.

Я. Отчего?

О[н]. Да всё дороже стало, а живем в известной среде.

Я. Надо жить лучше, воздержнее.

О[н]. Позволь возразить.

Я. Говори.

О[н]. Ты говоришь, ч[то] надо жить так: не есть мяса, отказываться от воен[ной] службы. Но как же думать о тех милионах, к[оторые] живут, как все?

Я. Совсем не думать, думать о себе. —

И выяснилось мне, ч[то] для него нет никакого другого руководства в жизни, кроме того, что делают все. Выяснилось, что в этом — всё, что за крошечными исключения[ми] все живут так, не могут не жить так, п[отому] ч[то] у них [нет] другого руководства. А потому и упрекать их и советовать им другое — бесполезно и для себя вредно, вызывая недоброе чувство. Человечество движется тысячелетия веками, а ты хочешь годами видеть это движение. Движется оно тем, что передовые люди понемногу изменяют среду, указывая на вечно далекое совершенство, указывая путь (Христос, Будда, да и Кант, и Эмерсон, и др.), и среда понемногу изменяется. И те опять как все, но иначе.

Интелигенты, это те, к[оторые] так же «как все» интелигенты. —

Ничего нынче не делал и не хочется. Пишу вечером, 6 часов. Проснулся, и две вещи стали особенно, совершенно ясны мне: 1) то, ч[то] я оч[ень] дрянной человек. Совершенно искренно говорю это, и 2) ч[то] мне хорошо бы умереть, что мне хочется этого.

Очень я зол нынче. Может быть, живу я еще затем, чтобы стать хоть немного менее гадким. Даже наверное за этим. И буду стараться. Помоги, Господи.

Сегодня встал рано, опять написал прибавление к письму Шм[итту] об астрономии. Пошел гулять. Все не могу вспомнить о признании «я» в том человеке, с к[оторымъ] сходиться: забыл с Дем[инской] женщиной. Вспомнил потом. Сажусь за кофе и работу. 11-й час.

Прочел и ответил письма. Много недобрых. Немного перечитал 2-й и 3-й Д[ень] в Д[еревнѣ]. — Записать оч[ень] важное.

1) Думал о том, как необходимо проповедывать людям любовь равную ко ВСЕМ, к неграм, диким, к врагам, п[отому] ч[то] не проповедуй этого, не будет и не мож[етъ] быть освобождения от зла, будет самое естественное: свое отечество, свой народ, защита его, войско, война. А будет войско, война, то нет пределов злу.

Для жизни необходим идеал. А идеал — только тогда идеал, когда он СОВЕРШЕНСТВО. Направление только тогда может быть указано, когда оно указывается математически, не существующей в действительности, прямой.