11 января

Ничего не делал. Болтал с Янушкевичем и сказал ему о своем намерении уступить ему производство, ежели оно будет. Надо писать. Грустно!

10) Утром — Р [оман] Р [усскаго] П [омещика]. Встал очень поздно и от холода ничего не мог делать. Притом же Жукевич, Епишка и Ногайцы мешали мне. Гулять и переписать письмо П [елагее] И [льинишне]. Вышел гулять, но от холода тотчас же вернулся. Письмо кое-как переписал. Вписать мысли и правила. Не сделал. Вечером 3 [аписки] Ф [ейерверкера]. От холода после обеда ушел к Жукевичу и безолаберно провел весь вечер и ночь. —

1) Валялся. 2) Падал духом. 3) Злился — ударил кошку и 4) вообще забыл о правилах. 5) Гадал.

Зан [ятия] и Происш [ествия]. 5 Отступлений.

Утром пришел домой, но Жукевич и равные посетители не позволили ничем заняться. После обеда пришли Оголин, Жук[евичъ], Кунаки из Старого Юрта и до сумерек не давали мне покою. Во время чая пришел Чекат[овскiй]. Я жаловался ему на свои несчастия и только 1 / 4 стран[ицы] успел написать 3 [аписокъ] Ф[ейерверкера] — Узнал что Кноринг убит.

1) Осуждал, 2) ленился, 3) не имел рѣшител[ьности] и 4) вообще упал духом. 5) Гадал.

За дрова — 1 р. Чихирю 15 к., хлеба 10 к., водки 45 к., за шитье Алешкин[ыхъ] рубашек 30 к., прачке 20 к., за бурку 4—50. Итого 6—70. — Ост[атокъ] 11—50. — долгу 103—57 к. —

Зан [ятия] и Проис [шествия]. 5 Отст [уплений]. Счеты.

Опоздал на чугунку, разбудил Колбасина, пришел Чернышевской, умен и горяч. Гимнастика, один обедал дома. Спал. Разбудил Кавелин, к которому я заезжал. Пылок и благороден, но туп. Потом Колбасин и Давыдов, у к[отораго] я взял 800 р. Она не пришла и мне это грустно.

Тяжелое что-то, нездоров[ье] готовилось. Вечером Янжул, Сторож[енко], Грот, Лопатин, Мачтет. Сторож[енко] и Янж[ул] лучше всех — без запросов. Но тяжело. Дьяков обедал и читал Чехова.

Встал позднее; ночью заболел Ваня и Соня напугалась, и я. Утром Фомич одобрил статью. Пришел масажист. Дочитал Kennen’a, потом Воейков с проектом школы для детей, потом Клобский с двумя юношами. Он пропагандирует. А юноши живые. — Пошел ходить, Грот защищал и пьянство, и всё, что есть. Стало грустно, потом встретил Шидловских и зашел к ним. Сейчас пообедал и хочу записать пропущенные дни. Записал кое-как. Читал и Мормонскую библию и Жизнь Смита и ужасался. Да, религия, собственно религия, есть произведение обмана. Лжи для доброй цели. Иллюстрация этого очевидная, крайняя в обмане: Жизнь Смита; но и другие религии (собственно религии) тоже, только в разных степенях. В прошедшие дни, кажется вчера, написал Поше. Вчера от него б[ыло] хорошее, доброе, чистое письмо Маше. Ходил гулять к Янжулу и Фету с Андрюшей.

1) Личность, мое «я» должно быть орудием служения. И это можно. Когда же употребляешь это орудие, то спрашиваешь: кто тот, кто употребляет его? Это тот, кто не есть орудие и не умирает. Только начни заниматься орудием, чистить, беречь, украшать его, — и нет жизни, и подвержен всем мучениям, потому что орудие тратится. Только тот, кто употребляет его, не тратится, а растет. Хорошо.

2) Мы так привыкли считать свое орудие собою, что нам страшно его уничтожение. А стоит привыкнуть считать собою то, чтò работает орудием, и не может быть страха, а только сознание неловкости, что отнято прежнее орудие, а новое не дано еще. Как странно работнику быть без работы, п[отому] ч[то] хозяин отнял у него орудия. Признание орудия и работника есть признание Бога.

Был нездоров печенью дня четыре. Не писал. Вчера кончил прибавку к Гарисону и занимался календарем. — Чувствую себя очень, очень хорошо. Очень определенно без усилия живу перед Богом. И очень радостно. — Вчера думал:

1) Какое заблуждение и какое обычное: думать и говорить: я живу. Не я живу, а Бог живет во мне. А я только прохожу через жизнь или, скорее, появляюсь в одном отличном от других виде. —

Прибавляю 22 Марта. Бог живет во мне или, скорее, через меня, или, скорее: мне кажется, что есть я, а то, что я называю мною, есть только отверстие, через к[оторое] живет Бог.

Никак нельзя внушить, передать другому религиозное мировоззрение. У каждого свое. Если бы не было у каждого свое, каждый особенный, не зачем бы было каждому жить. Можно только дать матерьялы для образования своего миросозерцания, а брать из них, что ему нужно, будет брать он сам.

Странно, чем кончил вчера, с того начинаю нынче. То, о чем просил Бога, нынче понемногу исполняется. Чувствую движение к лучшему. Оч[ень] долго спал и испытываю какое-то необычное чувство: ясности, неторопливости и внимательности. Получил оч[ень] много книг и писем хороших и значительных: о браке, о вивисекции, от Глебовой о Петровой, от Варнав[ского], мою брошюру и разговор с реб[енком] из Вены.

Записать нынче имею или слишком много или ничего. Казненных пропасть, и убийства. Да, это не звери. Назвать зверями — клевета на зверей, а много хуже.

Чувствую потребность что-то сделать. Неудержимое требование, а не знаю еще, что. Вот когда от души говорю: помоги, Господи! Хочу, ничего не хочу для себя. Готов на страдания, на унижения, только бы знать сам с собой, что делаю то, что должно. Какое легкое или страшно трудное слово: что должно. Кажется, ничего больше не нужно и не хоч[ется] писать.

Нынче в 2 часа обещал быть у Ч[ертковых]. —

Ничего не пишу уже несколько дней, но на душе хорошо, особенно нынче. С[оня] не приехала. Думал о том, что молитва моя не годится для последних минут жизни, при смерти. А если не годится для смертного часа, то и вообще не годится, п[отому] ч[то] смертный час всегда, всякую минуту. Подумал сначала, ч[то] не годится в особенности для смертного часа усилие избавиться от заботы о славе людской. Но подумав еще, увидал, ч[то] это неверно, ч[то] соблазн славы людской не покидает человека и в минуты смерти, часто, напротив, в эти минуты еще усиливается — как во всех тщеславных героических подвигах. Даже едва ли не во всех их двигатель тщеславие. Да, тщеславие, забота о славе людской — одно из главных препятствий для отдачи своей жизни служению духовному началу вне себя и в себе: вне себя, все яснее и яснее постигая его требования, и в себе, всё больше и больше подчиняя свою жизнь этим требованиям. Так что молитву оставляю такою, как записал. Разве прибавлю то, ч[то] выражает сознание, память о неизбежности, близости, естественности и благе смерти.

Знаю, что умираю, и в виду смерти не могу желать ничего внешнего в той жизни, из к[отор]ой ухожу; не могу тоже желать и похвалы от людей, п[отому] ч[то] она не нужна умершему. Но не могу не желать и желаю одного: любить всегда одинаково всех и делом, и словом, и мыслью, всякую минуту и до последней минуты.

Встал поздно. Сонливость и недовольство собой. Просители. Жаров[ой] отказал. Помнил, но не мог удовлетворить. Мало интересные письма. Ездил опять на телефон к поручику. Читал «Coenobuum». Много хороша[го], и мысль хороша. Везде религiсзно[е] пробуждение. Играл весело. Сейчас ложусь спать.