1 октября

Отпустил Шкалика, порядочно. Ежели я каждый день буду писать по стольку, то в год напишу хороший роман. — Скучно без Ник[олиньки], хотя устроил порядок.

Вчера и нынче написал по главе, но не тщательно. Вчера поссорился с М[ашей] и намерен напасать ей откровенное письмо. —

Все эти 3 дня был в беспрестанных хлопотах и передвижениях; вчера даже выпустил две картечные гранаты. Не умывался, не раздевался и вел себя безалаберно. Совершенно забыл свои цели. Для 1) в это время ровно ничего не сделал; ни в чем себя не принудил и не удержал, для 2) просил о наградах солдатам, для 3) ничего, для 4) ничего не мог сделать, для 5) стрелял и хлопотал довольно много. Для 1) завтра пишу Ю[ность] и С[евастополь] в А[вгустѣ] во что бы то ни стало, для 2) пишу брату Н[иколинькѣ] и Крыж[ановскому], для 3) пишу счеты и письмо Вал[ерьяну], Для 4) пишу Ю[ность] и Севастополь] в А[вгустѣ], для 5) еду к Тетер[евникову] и прошу что нибудь сделать.

Проснулся всё не в духе. Часу в 1 -м опять заболел бок без всякой видимой причины. Ничего не делал, но, слава Богу, меньше думал о В[алерiи]. Я не влюблен, но эта связь будет навсегда играть большую роль в моей жизни. А что, ежели я не знал еще любви, тогда, судя по тому маленькому началу, которое я чувствую теперь, я испытаю с ужасной силой, не дай Бог, чтоб это было к В[алерiи]. Она страшно пуста, без правил и холодна, как лед, от того беспрестанно увлекается. — Написал письмо Ковалевскому и отставку вчера.

1-е Октября. Поехал в Моховое. Встречал ярморочных. Майер. Ужасно горд спокойно; но вместе с тем не чист сам с собою. —

Сдержали слово. Отличное утро. — Хлопоты по хозяйству. Рассердился на Игнатьева за банк. В. Е. приехал. После обеда писал письма. Она придворным тетушкам не хочет писать — всё чует. — С студентами и с народом распростился.

Всё делаю гимнастику, записываю дни и не пишу. Ездил на охоту — ничего. — Поэзия труда и успеха нигде и никем не тронута. Читаю Bertrams — славно.

Все то же: то же упорство труда, то же медленное движение и то же недовольство собой. Впрочем, немного лучше. Нынче ездил на Козловку, думал в первый раз: Как ни страшно это думать и сказать: цель жизни есть так же мало воспроизведение себе подобных, продолжение рода, как и служение людям, так же мало и служение Богу. Воспроизводить себе подобных. Зачем? Служить людям. А тем, кому мы будем служить, тем что делать? Служить Богу? Разве Он не мож[ет] без нас сделать, что ему нужно. Да ему не мож[ет] б[ыть] ничего нужно. Если Он и велит нам служить себе, то только для нашего блага. Жизнь не мож[ет] иметь другой цели, как благо, как радость. Только эта цель — радость — вполне достойна жизни. — Отречение, крест, отдать жизнь, всё это для радости. — И радость есть и может быть ничем ненарушимая и постоянная. И смерть переходит к новой, неизведанной, совсем новой, другой, большей радости. И есть источники радости, никогда не иссякающие: красота природы, животных, людей, никогда не отсутствующая. В тюрьме — красота луча, мухи, звуков. И главный источник: любовь — моя к людям и людей ко мне. Как бы хорошо было, если бы это была правда. Неужели мне открывается новое. Красота, радость, только как радость, независимо от добра, отвратительная. Я узнал это и бросил. Добро без красоты мучительно. Только соединение двух, и не соединение, а красота, как венец добра. Кажется, что это похоже на правду. Читаю Amiel'a, недурно.

Второй день ничего не пишу, чувствую слабость, сонливость, но на душе хорошо, даже очень. Читаю Гёте. С[оня] слаба, жалка тоже очень. Продолжаю записанное в книжечке самое важное о жизни:

1) Если есть что нибудь, когда нибудь, где нибудь, для кого нибудь, то есть только одно, то, что сказано в первых стихах Еванг[елiя] Іоанна, есть сознание, т. е. человек сознает нечто. Сначала ему кажется, что это сознание есть он сам, но вдумавшись, как это будет видно после, он видит, что есть только то, что он сознает, а что то, что он считает собою, есть только то ограничение, вследствии к[отораго] он не может сознавать всего того, что сознает. Сознание человека значит то, что он чувствует в себе в какой-то не полной, ограниченной мере проявление чего-то бесконечного, всемогущего. И это проявление кажется ему Иван[омъ], Петром, Львом Толстым. Человек есть проявление (чтобы не повторять слова безконечнаго, всемогущаго, назову это божественным) божественного существа в ограниченном состоянии. Это проявление божества, сознание человѣко[мъ] своей божественности, составляющее его, ограничено тем, во-1 -х, что оно представляется в пространстве ограниченным телом, тем, что проявляется оно не во всем существующем, а только в теле, и еще тем, что свойство всемогущества имеет только над этим своим телом (не в том смысле, что человек может сделать все, что хочет, с своим телом, но что те части его тела, к[оторыя] подлежат ему, он может направлять, как хочет). Bo-2 -х, ограничено тем, что человек сознает себя не всего, а ясно сознает только ту часть себя, к[оторая] заключена в этом его теле, и то не всю, а только ту часть, к[оторая] раскрылась ему и постоянно и равномерно раскрывается. Так что собой человек называет ту часть мира, к[оторую] сознает и в которой чувствует себя всемогущим, и ту степень раскрытия своего сознания, до которой он дошел. Жизнью же мы называем все большее и большее раскрытие сознания, как во времени, так и в пространстве, т. е. все большее и большее раскрытие своей божественной сущности и вследствии этого все большее и большее расширение сознания, перенесение сознания на другие существа, на все (любовь). Начинается жизнь, когда начинается сознание. Сначала сознание и всемогущество его ограничено своим телом. И в это время тело бывает сильнее всего. Потом тело слабеет, и всемогущество переносится вне себя, на другие существа, покоряемые, как свое тело своим нервным апаратом, любовью, не сейчас, как действует апарат на тело, но так же верно, хотя бы и через столетия. (Хотелось бы лучше выразить. Мысль верна, но неясно выражена.) В этом расширении сознания по мере раскрытия его, в этом жизнь.

Кончается она прекращением сознания, того сознания, к[оторое] мы знаем. Но так как жизнь есть только то, что мы сознаем, то прекращение нашего сознания не может быть причиной прекращения жизни, также как прекращение света солнца при его заходе не может быть указанием на уничтожение солнца. — Нравственный вывод из этого понимания жизни тот, что т[акъ] к[акъ] высшее проявление жизни есть расширение её, любовь, то к этой цели должны быть направлены усилия человека. Люби Бога и ближнего. Будь всемогущ над своим телом: работай, играй, будь семьянином, но знай, что высшее призвание и раскрытие ведет к любви ко Всему. Таково учение монашества, Индусов и всякое нравственно религиозное учение и учение христианское.

Главное — уверенность в том, что то, что есть я, есть проявление божества, и что благо только в одном: в сознании себя этой частью Бога, и что все бѣдств[iя] в одном: в признании себя отдѣльны[мъ] от Бога существом. (Много еще нужно бы и хотелось бы писать об этом, да устал и плохо думается.)

Когда я говорю о всемогуществе человека, я разумею под этим то сознание своей жизни, которое может проявляться в момент настоящего. Если человек сознает себя живым, это значит, что он может так или иначе проявить это сознание (пускай он будет бессилен двигаться, говорить, он, пока жив, может так или иначе думать. Если человек не может поступить так или иначе — он мертв. И это не нужно доказывать, это знают все.) И потому жизнь состоит в этом всемогущем произвольном раскрытии сознания в каждый момент настоящего.

2) Ребенок, Таничка, служит только себе. Его сознание Бога есть сознание своей животной жизни, и он прав. Вырос ребенок, и, как зверь, которому надо кормиться, он испытывает потребность труда. И он входит в общение с природой, работая для своего питания, и он также прав. Он мужает, и является новая нужда — похоть. Он удовлетворяет ей, и у него и у неё дети, надо кормить их. В этом его жизнь, и он прав. И у него общение с супругой, детьми. Круг его деятельности расширяется. И он и жена и дети входят в обществ[енныя] условия. Надо, пользуясь ими — школами, дорогами и т. п. — принимать участие в них, и он прав, заботясь об этих дѣла[хъ]. Круг еще больше расширяется. Но общество не одно. Оно часть человечества и в настоящем, и в прошедшем, и в будущем. И он приведен к необходимости нравственно религиозного учения для всех людей.

Таков ход одного человека. Но люди, проходя через эти ступени, узнали, к чему ведет жизнь человека. И, узнав последнюю цель, ею руководятся в удовлетворении первых. Религиозно воспитывают, религиозно женятся, устраивают обществ[енныя] дела.

(Все очень слабо.)

Все та же вялость. От Ч[ерткова] письма Лент[овской] и его статья, и еще что то. Читал это. Интересна его работа о душе и хороша. Писем мало и неиитересные. Немного пописал о социализме для чехов. С[офья] А[ндреевна] говорила о том, чтобы видеться с Ч[ертковымъ]. Я говорил, ч[то] нечего говорить, надо просто перестать дурить, а быть, как всегда. Ездил верхом с Булг[аковымъ]. С Голд[енвейзеромъ] вечер. А еще читал Мопасана. Семья прелесть. Пусть Саша запишет о матер[iи] и благе.

1) Хотел попросить С[ашу] записать и забыл.

Ужасно тяжело недоброе чувство к ней, к[оторое] не могу преодолеть, когда начинается это говоренье, говоренье без конца и без смысла и цели. Чертк[ова] статья о душе и Боге, боюсь, ч[то] слишком ум за разум. Радостно, что одно и тоже у всех истинно самобытн[ыхъ] религіозн[ыхъ] людей. У Antoin’a le Guérisseur тоже.