21 октября

Писал мало (3 / 4 л[иста]). Вообще б[ылъ] целый день не в духе; после обеда помешал Яп[ишка]. Но рассказы его удивительны. Оч [ерки] К [авказа]: 4) Рассказы Япишки а) об охоте, b) о старом житье казаков, с) о его похождениях в горах. —

Много прожил я жизни в эти дни. Дела в Севастополе всё висят на волоске. Пробный листок нынче будет готов и я опять мечтаю ехать. Ст[алыпинъ], Серж[путовскiй], Ш[убинъ], Баб[арыкинъ] едут и уехали. Я проиграл все деньги в карты. Важнее всего для меня в жизни исправление от лени, безхаракт[ерности] и раздраж[ительности].

С 5 часов не спал, ждал пороши, потом поехал, затравил 6, ездил с Бибиковым, попал в воду по пояс. Сушился на заводе Кувшинникова, застал Гимбутов, тет[инька] будирует без причины, а уж так, чтоб не изменять характеру. Несносно. —

Утро решил о квартире, ходил, обедал у Фета. И он самолюбив и беден. С ним у Аксак[овыхъ]. В театр к Арс[еньевымъ]. — Вчера был у Берса. Люб[очка] ужасна, плешива и слаба. Со всех сторон несчастья. И Боже, как я стар. — Все мне скучно, ничто не противно, даже сам себе ничего, но ко всему холоден. Ничего не желаю, а готов тянуть, сколько могу, нерадостную лямку жизни. Только зачем, не знаю. — Не то странно, что Бог велит, чтобы кусок хлеба был тело Его сына, страннее в 100 000 раз то, что мы живем, зачем — сами не знаем, что любим добро и ни над чем не написано, то добро, то худо.

На стар[омъ] Кон[номъ] д. Вид..

То же, что вчера, К вечеру обдумывал Долох[ова]. Читал Дикенса. Белла — Таня.

Разговор с Чист[яковым] о его женить[бе]. Что-то ненатурально в роли учителя и советчика, к[оторую] они заставляют меня играть. Разговор спорный тоже с иронией с Новиковым. Только что осрамил[ся], пристыдился, опять делаю то же. Что если бы я то же говорил с любовью. Как далеко мне до этого.

Чист[яков] и Горб[унов] уехали. Я очень усердно до 5 час[ов] поправлял последнюю часть Кр[ейцеровой] С[онаты]. Не дурно. Обедали. Вечером опять разговор с Н[овиковым], опять без жалости и любви. Надо достигать. Всё время чувствую усталость жизни. —

Больше недели не писал. Нынче 21 Октября. Я. П. 94. С[оня] уехала, Таня приехала. Ее состояние лучше. За это время всё та же работа, и также еще медленнее подвигается. Нынче решил вновь писать народным, понятным всем языком, Здоровье не совсем хорошо. Нет энергии. Но душевное состояние прекрасное. Дня три тому назад перечитывал свои дневники 84 года, и противно было на себя за свою недоброту и жестокость отзывов о Соне и Сереже. Пусть они знают, что я отрекаюсь от всего того недоброго, что я писал о них. Соню я всё больше и больше ценю и люблю. Сережу понимаю и не имею к нему никакого иного чувства, кроме любви. Сейчас здесь Хохлов, пришел зачем-то из Москвы. Очень тяжело было с ним. Признак дурного состояния духа за это время, что нечего записывать. За это время получил много писем и отвечал вчера и нынче. Написал одно большое в ответ англичанину. Думал:

1) Вспоминал свое молодое время и свои отношения к женщинам. Если бы захотел человек отнять от себя всякую возможность свобод[ной] умственной деятельности и свободных отношений к людям, то надо делать то, что я делал: есть мясо, пить кофе, чай, вино, не работать, но делать гимнастику и читать возбуждающие страсть книги. Я был всю свою молодость, как перекормленный, шальной жеребенок, странно вспомнить.

2) Дьявол подловил было меня ужасно. В своей работе над Катехизисом он подсказал мне, что можно обойтись без понятия Бога, Бога в основе всего, Бога, по воле к[оторого] мы живем в этом мире, по воле к[оторого] наша божественная сущность заключена в личность для каких-то Его целей, и оставить одного того Бога, к[оторый] проявляется в нашей жизни, и вдруг на меня стало находить уныние, страх. Я ужаснулся, стал думать, проверять и нашел чуть было не потерянного Бога и как будто вновь обрел и полюбил Его. Что бы ни случилось и ни подумалось грустное, тяжелое, стоит вспомнить, что есть Бог, и становится радостно. В роде того, как на Кавказе было физическое впечатление: а горы! так здесь духовное — а Бог!—

Получил коректуры из Сев[ерного] В[естника] Карпентера и начал писать предисловие. Поправлял Иск[усство], получил письмо от Ч[ерткова] и Бул[анже]. Вчера не работалось. Ездил в Ясенки. Сейчас, оставшись один после занятий, спрашивал себя, что мне делать, и, не имея никакого личного желания (кроме телесных потребностей, поднимающихся только когда есть, спать хочется), так ясно почувствовал радость сознания воли Бога, что мне ничего не нужно и не хочется, как делать то, что Он хочет. Чувство это возникло вследствие вопроса, к[оторый] я сам себе задал, оставшись один в тишине: кто я? зачем я? И так ясно ответилось само собой: кто и что бы я ни был, я кем- то послан, что-то делать. Ну и давай это делать! И так радостно, хорошо почувствовал свое слияние с волей Бога. Это второе мое живое чувство Бога. То я почувствовал прямо любовь к Богу. Теперь не могу вспомнить, как это было, помню только, что было это радостное чувство. О, какое счастье уединение! Нынче так хорошо. Чувствуешь Бога.

С[офья] А[ндреевна] вчера вернулась, испугавшись брошенного на дороге автомобиля. Спал мало, но хорошо думалось на прогулке. Фридман приехал ненужный. Начал писать записки священника. Могло бы быть оч[ень] хорошо. Мож[ет] б[ыть], и напишу. Хотелось бы это и записки лакея. Не моя воля, но Его. Потом уезжала С[офья] А[ндреевна], потом письма и завтрак. Поехал верхом с Фридм[аном]. Оч[ень] по хорошим местам ездили. Обедали с Ив[аном] Ив[ановичем]. Говорили об его делах. Он по горло завяз в мирской суете. Жалко. А може[т] б[ыть], так надо. Написал письмо индусу (нехорошо). Письмо от Ч[ерткова] о праве на издание писем, к[оторое] хочет присвоить Сергеенко. Как тяжело! Не Ч[ертков], Ч[ертков] это другой я, а эти бедные люди, зарабатывающие средства жизни произведениями мысли. Право лучше чистить нужники, чище работа.

Сейчас с Сашей говорил. Она рассказывала про жадность детей и их расчеты на мои писанья, к[оторые] попадут им после моей смерти, следовательно, и на мою смерть. Как жалко их. Я отдал при жизни всё состояние им, чтобы они не имели искушения желания моей смерти, и все-таки моя смерть желательна им. Да, да, да. Несчастны люди, т. е. существа, одаренные разумом и даром слова, когда они и то и другое употребляют для того, чтобы жить, как животные. — Нехорошо, сужу их. Если так живут, то, значит, иначе не могут. А я сужу. Да, хочется художеств[енной] работы. Можно всё высказ[ать], облегчить себя, никого не осуждая.

Был нынче юноша из Гродно, в третий раз пришел просить. Ему дава[ли], но он требует. И нельзя дать ему. А не даешь, то чувствуешь себя виноватым. С С[ашей] говорил, т. е. она говорила. Как радостно! Не хочу. Она читает.

Записать надо:

1) Первое и самое главное: Нет меня, моего я, а есть только моя обязанность перед Ним.

2) Я, как отдельное существо, — иллюзия. Я только один, бесконечно малый óрган бесконечно великого, недоступного мне Всего. Мое дело служить этому Всему, как служит каждая клетка, частица всему телу. Воображать себе, что я отдельное, независимое существо, верх безумия. Я только орган. Нет никакого я; есть только обязанности органа служения Всему и возможность радостного сознания этого служения. Служение же возможно только тогда, когда орган в единении со Всем. Единение со Всем дается любовью. Так что любовь не есть цель Всего (Бог не есть любовь), а только условие, при котором орган, то, что мне представляется как «я», соединяется со Всем. Цель же Всего не доступна мне, хотя я и знаю, что служу ей. (Неясно, но мне радостно, понятно.)

Сейчас 10-й час, я, чувствуя себя слабым, бессильным, не могу ни письма написать ни записать, что нужно.

Ходил не думая. Дома много писем, отвечал. Попробовал продолжать О Соц[iализмѣ] и решил бросить. Дурно начато, да и не нужно. Будут только повторения. Потом пришли Ясенские «лобовые». Говорил с ними. Слишком мы далеки: не понимаем друг друга. Ходил по саду. Обед. Вечером приехал Дунаев. Много говорит. Устал. Одиночества мучительно хочется. Что то было записать, забыл. В таком состоянии, как теперь, хорошо и оч[ень] хорошо то, ч[то] чувствуешь презрение к себе. С С[офьей] А[ндреевной] хорош[о].

Очень тяжело несу свое испытание. Слова Новикова: «походил кнутом, много лучше стала» и Ивана: «в нашем быту возжами», все вспоминаются, и недоволен собой. Ночью думал об отъезде. Саша много говорила с ней, а я с трудом удерживаю недоброе чувство.