5 октября

Ездил с борзыми, ничего не нашел, спал, была п[[........]]. У меня были все офицеры. Ничего не написал. Мне кажется, что я здесь, — на Кав[казѣ], — не в состоянии описать крестьянский быть. Это смущает меня. —

План общества перешел в план Журнала — для большей части 7 -ых, но не для меня и для Фриде. По случаю Журнала я не еду и Ж[урналъ] подвигается слабо; я мало работаю и веду себя дурно. Завтра приезжают Князья. Пускай это будет для меня эпохой. — Мне необходимо написать статью в пробный листок. Важнее же всего для меня в жизни исправление от лени, безхарактерности и раздражительности.

Ездил на ох[оту], зат[равилъ] 3 -х. Ничего не дѣл[алъ].

Хозяйничал, рабочих нет. Расходов бездна, нашло уныние было. Ездил верхом, пописал вечером. Ждал б[абы], нет.

Ездил к Дьяковым. Они хороши. Соня беспокоилась. Здоровье лучше. Писать хочется и мечт[аю].

Прошел месяц — самый мучительный в моей жизни. Переезд в Москву. — Всё устраиваются. Когда же начнуть жить? Всё не для того, чтобы жить, а для того, что так люди. Несчастные! И нет жизни. —

Вонь, камни, роскошь, нищета. Разврат. Собрались злодеи, ограбившие народ, набрали солдат, судей, чтобы оберегать их оргию, и пируют. Народу больше нечего делать, как, пользуясь страстями этих людей, выманивать у них назад награбленное. Мужики на это ловчее. Бабы дома, мужики трут полы и тела в банях, возят извозчиками. —

Николай Федорыч — святой. Каморка. Исполнять! — Это само собой разумеется. — Не хочет жалованья. Нет белья, нет постели. —

Соловьев бедный, не разобрав христианство, осудил его и хочет выдумать лучше. Болтовня, болтовня без конца.

Был в Торжке у Сютаева, утешенье.

Рано. Слабость, спал, лежал, читал Ballou. Пошел к Булыгину и вернулся с девочк[ами]. Теперь 10-й час, хочу спать. Упадок мысли. И то хорош[о].

Жив. Понемногу поправляюсь. Много думаю. Всё хочется писать и ни на что нет сил еще. Был Сережа и уехал, и б[ыло] легче с ним. — Письмо от Алех[ина]. Он уходит, Ф[айнерман] отослан на место жительства. Читал Revue.

Страшно взглянуть на последнее число, записанное в дневнике, так давно я не писал: ровно месяц. Нынче 5 Октября. Я. П. 93. Что было за это время? Лева всё не поправляется. Борьба с Машей. Я написал З[андеру], он написал мне. М[аша] написала ему нехорошо. Это очень огорчило меня. Надо не мешать им жить, не мешать им ошибаться, не мешать им страдать и каяться и идти этим вперед. Таня уехала в Москву на смену С[оне]. — Теперь С[оня] едет. Попов здесь. Мы с ним по немецкому Штраусу переводили Лаотзи. Как хорошо! Надо составить из него книжку. Всё время писал статью о религии. Как будто кончил. Написал еще начерно статью о Мопасане. Вот и всё. Мало думал и мало записывал. Вот что:

1) Наука — тюрьмоведение.

2) Есть два рода умов: один ум логический, эгоистический, узкий, длинный, и другой — чуткий, сочувствующий, широкий, короткий.

3) Есть два способа познавания внешнего мира: один самый грубый и неизбежный способ познавания пятью чувствами. Из этого способа познания не сложился бы в нас тот мир, к[оторый] мы знаем, а был бы хаос, дающий нам различные ощущения. Другой способ состоит в том, чтобы, познав любовью к себе себя, познать потом любовью к другим существам эти существа; перенестись мыслью в другого человека, животное, растение, камень даже. Этим способом познаешь изнутри и образуешь весь мир, как мы знаем его. Этот способ есть то, что называют поэтическим даром, это же есть любовь. Это есть восстановление нарушенного как будто единения между существами. Выходишь из себя и входишь в другого. И можешь войти во всё. Всё — слиться с Богом, со Всем.

4) Дети еще тем хороши, что у них нет дела, а они заняты только тем, как бы хорошо провести день. Так их и воспитывать надо. А мы торопимся приучать их к делу, т. е. к тому, чтобы вместо вечного дела перед Богом и своей совестью они бы делали то дело, к[оторое] установлено какими-то люд[ьми] по уговору, как игра.

5) Чтобы узнать, веришь ли в молитву, попробуй молиться о том, чего не желаешь или боишься.

6) Когда колешь жесткую плаху, первый удар отскакивает, как от стали, и думаешь, что ничего не сделал и напрасно бить. И беда, если заробеешь. Но бей еще, и скоро услышишь глухие удары. Это значит, что тронулось. И еще несколько ударов, и плаха расколется. В таком положении мир по отношению к христианской истине. А как я помню то время, когда удары отскакивали, и я думал, что это безнадёжно. То же и с людьми. Надо, как тот человек, кот[орый] стал вычерпывать море. Если он отдаст свою жизнь на дело, то, какое бы ни было дело, оно сделается, а тем более дело Божье.

7) Каждый поступок маленького ничтожного существа человека бесконечно малая величина, в сравнении со всеми действующими силами в бесконечном пространстве и времени; действие его бесконечно и по пространству и по времени.

8) Говорят, одна ласточка не делает весны; но неужели от того, что одна ласточка не делает весны, не лететь той ласточке, к[оторая] уже чувствует весну, а дожидаться. Так дожидаться надо тогда и всякой почке и травке, и весны не будет.

9) Да, добро только тогда, когда не знаешь, что его делаешь. Как только оглянулся, как в сказке о добывании живой воды, поющего дерева, так и пропало то, что добыл. Чтоб левая не знала, что делает правая — не предписание, а утверждение того, что, когда левая знает, то это уже не добро.

10) Радости прежней жизни вспоминаются в этой, как поэтическое чувство. Поэтич[еское] чувство — большая память и много пережитого в прежней жизни. Может быть, в прежней жизни я был атом, сложившийся в теле и стремившийся к соединению, и в этом была вся жизнь. Теперешняя жизнь для будущей покажется с своей любовью к людям таким же несложным простым законом притяжения.

11) Сколько разных сторон есть предмета, сколько радиусов шара = ∞, столько жизней мы проходим и будем проходить. Проходя же, делать дело совершенствования. (Все неясно.) Голова болит.

12) Главное бедствие очень культурных людей, как Амиель, это их балласт разностороннего и, особенно, эстетического образования. Это больше всего мешает им знать, что они знают, как говорил Лаодцы (это болезнь). Им жалко выкинуть этот балласт, а с этим балластом они не могут уместиться на лодке христианского сознания. И им не верится, чтобы для такого простого дела, как христианское спасение, можно бы было пожертвовать таким сложным и утонченным. Это Амиель; имя им легион.

13) Милль говорит: «человечество получит большую долю счастья, когда каждый человек будет преследовать свое счастье под условием соблюдения правил и условий, требуемых для блага прочих, чем нежели когда человек поставит единственною целью благо всех прочих». Это справедливо, но только при том, чтобы под благом отдельного человека разуметь его благо духовное, т. е. согласие его с волей Бога, или, проще, удовлетворение требований своей совести (разума и любви). Каждый человек пусть ищет Ц[арства] Б[ожия] и правды его, пусть в этом положит свою цель, и получится наибольшее счастье всех, но тогда выйдет то, что счастье человека будет состоять в том, чтобы соблюдать те правила и условия, при кот[орых] достигается благо всех людей. Т. е. получится то самое, что отрицает Милль.

14) Лаодзи говорит о том, что высшее в мире есть пустота, как вместилище сосуда, пустота ступицы, пустота мехов кузнечных, что главное средство употребления есть пустота. Это ничто иное, как свобода — не политическая свобода, к[оторая] никогда не свободна, но свобода внутренняя, свобода от страстей, та свобода, без кот[орой] ничего не может быть совершено великого, т. е. та свобода, к[отор]ая, если есть у человека, делает его всемогущим.

15) Мужья ненавидят именно своих жен, как Лесинг сказал: была одна дурная женщина, и та моя жена. В этом виноваты сами женщины своей лживостью и комедиантством. Они все играют комедию перед другими, но не могут продолжать играть ее за кулисами перед мужем, и потому муж знает всех женщин разумными, добрыми, одну только свою знает не такой.

Вот и всё. События были еще то, что Revue des Revues напечатала скверный перевод Неделания, и это меня огорчило, и еще то, что я уже недели три совсем бросил чай, кофе, сахар и, главное, молоко и чувствую себя только бодрее. Вечер 10 ч.

Все тем же занят. Одну, о земел[ьномъ] труде, послал. Над другой все работаю. Был бодрый Бул[анже]. Журнал не брошен. Что выйдет. Здоровье хорошо. Была тоска, но напрасно сказал, что сознание Б[ога] в себе не помогает. Помогает. Читаю китайских классиков. Очень важно. Написал 10 писем. Есть кое что записать, но нынче некогда.

6 Окт. 1900. Я. П. Е. б. ж.

Два дня с 3-го был тяжело болен. Обморок и слабость. Началось это 3-го дня и 3-го Окт[ября]. После дообеденного сна. Хорошее последствие этого было примирение С[офьи] А[ндреевны] с Сашей и В[арварой] М[ихайловной]. Но Чертков еще все также далек от меня. Мне особенно жалко его и Галю, к[отор]ымъ это оч[ень] больно. Было мало писем, на к[оторыя] отвѣч[алъ]. Вчера же целый день лежал не вставая.

Отдал листки и нынче начинаю новое. И как будто нужно начинать новое: 3-го я после передобеденного сна впал в беспамятство. Меня раздевали, укладывали, ставили клизму, я что-то говорил и ничего не помню. Проснулся, опомнился часов в 11-ть. Головная боль и слабость. Вчера целый день лежал в жару, с болью головы, ничего не ел и в той же слабости. Также и ночь. Теперь 7 часов утра, все болит голова и печень, и ноги, и ослаб, но лучше. Главное же моей болезни то, что она помирила Сашу с С[офьей] А[ндреевной]. Саша особенно была хороша. В[аря] приехала. Еще посмотрим. Борюсь с своим недобрым чувством к ней, не могу забыть этих трех месяцев мучений всех близких мне людей и меня. Но поборю. Ночь не спал, и не сказать, чтобы думал, а бродили в голове мысли.