10 ноября

Был на охоте с Н[иколинькой], убил кота, обедал, сидел у Х[илковскаго]. Приехал Я[нушкевичь], не рад ему.

Встал в 11 -м. Ничего не успел написать, как пришел Балюзек, поехал смотреть квартиру к Колбасин[у] и на гимнастику. Успел тоже написать Сер[ежѣ], Маше и Конст[антинову]. Купил книгу, обедал дома, прочел все повести Тургенева. Плохо. Диктовал немного. С Друж[ининымъ] поехал к О[льгѣ] Тург[еневой]. Д[ружининъ] стыдится за меня. О[льга] Тург[енева], право, не считая красоты, хуже В[алерiи]. — Много о ней думаю. Нашел квартеру. Завтра переехать и в Правов[ѣдѣнiе]. Видел во сне вальс с В[алерiей] и странный случай. —

Ездил к Фету, обедала Сафонова. По случаю ее печальный разговор с М[ашинькой], чах[нетъ?], сожаление о честности. —

Жив еще; но плох, плох до низости. Опять злюсь, опять желаю. Утром рубил акацию и до завтрака и перед обедом. После обеда неожиданно стал писать историю Фредерикса. Утром получил известие, что у Кузм[инских] известно о Р., и очень смутился. А о чем? Fais ce que dois, advienne ce que pourra. Написал письма Золота[реву], Чертк[ову], Лебед[инскому], Дун[аеву]. Вечером письмо от Левы, что он гневается. А я-то сержусь, а не жалею.

5 дней не писал. Сегодня 10 Ноября 94. Москва. Особенного во внешней жизни за это время ничего не случилось. Переехали в Москву, был у нас Булыгин, те же безумие и подлость по случаю смерти старого и восшествия нового царя. — В Москве тяжело от множества людей. Внутренне то, что работа как будто подвигается и уясняется это хорошее, а нехорошее то, что нет уже той свежести сознания присутствия Бога и нет той любовности, к[оторая] была прежде. Это чувствую в отношениях с С[оней] и Л[евой]. — Думал за это время всё о своем писаньи и, что думал, то вписал или впишу туда. Было записано на листе и потерял. Помню только то, что шествие через Москву с гробом было очевидным лицедейством, кот[орое] должны были производить цари. Такое лицедейство они производят всю жизнь: в этом проходит вся их жизнь. А люди еще завидуют им. Было трогательное письмо от какого-то молодого человека из Петерб[урга], спрашивает: зачем жить? Я вчера написал ему.

Очень дурно спал. Слабость и физическая, и умственная — и в чем виноват — и нравственная. Не прикасался писанья. Ездил верхом. Поша приехал. Письмо от С[они] хорошее. Брошюра о войне прекрасная, франц[узская]. Да, надо 20 лет, чтоб мысль стала общею. Болит голова и как-то бурлит и шумит. Отец, помоги мне при самой сильной слабости не падать нравственно. Это можно.

Много пережито в эти две недели. Работа всё та же. Кажется, что кончил. Нынче написал письма и между прочим Гроту, чтобы набирать. Была С[оня], уезжала в Москву из Пирогова, куда мы вместе ездили. Там б[ыло] хорошо. С тех пор как приехал, болит спина и по вечерам лихорадка. Ал[ександр] Петр[ович] у меня пишет. Нынче ездил с Левой в Ясенки и он затеял комичный разговор о культуре.

Он бы был не дурен, если бы не этот огромный знаменатель при очень маленьком числителе. —

Нынче написал 9 писем. Осталось одно письмо Хилкову. Ужасное его дело и положение. Был Михайла Новиков и еще крестьянин, поэт из Казани.

Думал: 1) Положение людей, одурманенных ложной религией — всё равно, как в жмурках: завяжут глаза, да еще возьмут под мышки, да закрутят. А потом пустят. И всех. Без этого не пускают. (К воззванию.)

2) Самое обыкновенное суждение о христианстве, особенно у новых ничшеанских рассудителей, что христианс[тво] это — отречение от своего достоинства, слабость, покорность. Как раз напротив: истинное христианство прежде всего требует высшее сознание своего достоинства, страшную силу и непоколебимость. Как раз напротив, поклонники силы должны подличать перед силой.

3) Шел по деревне, заглядывал в окна. Везде бедность и невежество, и думал о рабстве прежнем. Прежде видна была причина, видна была цепь, кот[орая] привязывала, а теперь не цепь, а в Европе волоски, но их так же много, как и тех, к[оторыми] связали Гюливера. У нас еще видны веревки, ну бичевки, а там волоски, но держат так, что великану народу двинуться нельзя. Одно спасенье: не ложиться, не засыпать. Обман так силен и так ловок, что часто видишь, как те самые, кот[орых] высасывают и губят — с страстью защищают этих высасывателей и набрасываются на тех, кто против них. У нас царь.

Здоровье не дурно. Если не изжога. Нынче чувствую себя с утра уныло. Стыдно. Все стыдно. Я люблю это. Начал заниматься Кр[угомъ] Чт[енiя], но сделал мало. Сидел, раскладывал пасьянс и не то что думал, а ждал прохождения через себя — не могу иначе выразить — Бога. И чтож? Кажется, дождался. Не знаю, съумею ли выразить то, чего дождался, но для себя, для души было огромной радостной важности.

Отвлекся чтением дневника и записыванием мысли в Кр[угъ] Чт[енiя] и забыл не самую мысль, но потерял ту силу, с к[оторой] понял ее. Всетаки пишу:

Да, вот что: Все пути человеку заказаны, кроме одного — совершенствования, увеличения духовной силы, освобождения от тела, приближения к Богу. Дело это, единственно разумное дело жизни, совершается только в моменте настоящаго. Прошедшее не существует, оно также, как и все отношения с миром, суть только матерьял совершенствования. Будущее же никак не бери целью своей деятельности (Это — то главное, что я живо понял нынче). Будущего — представления того, что будет, не должно быть для разумно живущего человека. Есть только настоящее, в к[отор]омъ я могу совершать свойственное мне дело жизни. Тоже, что выйдет из этого, мне не дано знать; не дано знать, что выйдет для мира (а люди думают, что они могут знать это, и этим руководствуются. В этом главная причина злой жизни людей), не дано знать и то, что выйдет для моей души. Так что делаться лучше, жить доброй жизнью ни для чего — по нашему взгляду — не нужно. И как это хорошо. Только тогда истинная радость добра, когда ничего за это не получается.

Пришла было мысль, что добр[ой] жизнью приготавл[и]вается душа для другой, лучшей жизни за гробо[мъ]. Но это не то. Ничего не будет. Все есть. Если живешь добро, сейчас есть все то благо, какого можешь желать. А какая свобода и сила, когда вся жизнь в одном настоящем.

Записал, но совсем не то. Нет 1 / 10000 той силы и радости, когда мне открылось.

2) Все больше и больше сознаю, позн[аю] невозможность жизни во имя будуща[го]. Нельзя устраивать государства, нельзя свою семью, нельзя СЕБЯ. Что будет, предоставь Ему, а сам жив[и] в том, что есть, стараясь делать то, ч[то] хотели всегда все люди и чему учили и что одно ты можешь беспрепятственно делать, чего одного тебе истинно хочется и что одно дает тебе истинное счастье: становиться лучше и лучше, любовнее и любовнее.