13 ноября

Выпил стакан и поехал с собаками, ездил до ночи, еще выпил чихиря, зашел к Х[илковскому] отдать деньги и просидел часа два. — Н[иколинька] очень огорчает; он не любит и не понимает меня. В нем страннее всего то, что большой ум и доброе сердце не произвели ничего доброго. — Недостает какой-то связи между этими двумя качествами. — Прекрасно сказал Яп[ишка], что я какой-то нелюбимой. Именно так я чувствую, что не могу ни кому быть приятен, и все тяжелы для меня. Я невольно, говоря о чем бы то ни было, говорю глазами такие вещи, кот[орыя] никому не приятно слышать, и мне самому совестно, что я говорю их. —

Встал в 11 -м, писал 2 Явле[нiе] комедии, на гимнастику, там мальчик аристократ, в 4 -м часу к Друж[инину], там Гонч[аровъ], Анненк[овъ], все мне противны, особ[енно] Др[ужининъ], и противны за то, что мне хочется любить, дружбы, а они не в состоянии. Поехал за ними на извощике к Кушелеву и отбился от них, чему был очень рад, обедал у Клес, немного дорого. Оттуда заехал к А[лександрѣ] П [? етровне?] и Бог спас меня, заезжал даже к Ф., тоже, слава Богу, вышел чист. Дома весь вечер был Д. Колбасин. Он честный, но едва ли хороший человек. Перечел переписанный Р[оманъ] Р[усскаго] П[омѣщика], может выйти хорошая вещь. Чуть чуть подиктовал Разж[алованнаго] и дописал письмо В[алерiи] — очень холодно. —

Утром писал немного. Гимнастика. Дома обедал. У Фета вечер очень приятно. —

Коли буду жив... Читаю Evans’a. Не дурно, но о лечении вздор. Думал: Не было бы рабства, не было бы многоженства, не было бы смертоубийства, не б[ыло] бы прислуги, и мясоедения. — Да, я писал Зол[отареву], и это правда: наше сознание жизни истинной потеряно и подменено ложным сознанием жизни плотской всё от готовых хлебов и прислуги. А это от убийства, плена, рабства. Ах, как надо бы разъяснить это. 12 ч[асов] 12-го. —