22 декабря

до 12 писать о музыке и анализировать, съездить к Графине и обедать; ежели не получу денег, написать Либину и Петру Евстратову. Писать 1-е письмо. —

Был целый день на охоте. Все ссорюсь с Н[иколинькой]. Переписал начало.

Здоровье, как кажется, лучше; но тоска неодолимая. Утром писал предисловие романа. Вечером спал до ужина, потом писал письмо Николиньке и болтал с Епишкой. — Молоко 3, Епишке 5, за мед 9, итого 17. Остаток 3,90. —

Чтобы избавиться от тоски, вот правило. Стараться делать все наилучшим образом. —

Два выражения в Еп[ишкинѣ] рассказе понравились мне. Баба воет: Где горе не ходило и на нас бедных. —...и, уговаривая его уступить, другая говорит: Уж 5-то р[ублей] тебя не родили!

События, счеты, правило, 2 выражения.

Встал в 10. Занимался коректурами, гимнастика, обедал на хлебах, поправлял Юность. Поехал в Italina in Algieri, плохо. Приехал домой в 11, хочу спать. —

Странное состояние сна, как говорит жена, однако энергии много — не курю. Студенты сердятся за то, что должны и виноваты передо мной. — А мне жалко этого элемента вне всех условий. —

Опять в Москве. Опять пережил муки душевные ужасные. Больше месяца. Но не бесплодные.

Если любишь Б[ога], добро (кажется, я начинаю любить его), любишь, т. е. живешь им — счастье в нем, жизнь в нем видишь, то видишь и то, что тело мешает добру истинному — не добру самому, но тому, чтобы видеть его, плоды его. Станешь смотреть на плоды добра — перестанешь его делать, мало того — тем, что смотришь, портишь его, тщеславишься, унываешь. — Только тогда то, что ты сделал, будет истинным добром, когда тебя не будет, чтобы портить его. — Но заготовляй его больше. Сей, сей, зная, что не ты, человек, пожнешь. Один сеет, другой жнет. Ты, человек, Л[ев] Н[иколаевич], не сожнешь. Если станешь не только жать, но полоть — испортишь пшеницу. — Сей, сей. И если сеешь Божье, то не может быть сомненья, что оно вырастет. То, что прежде казалось жестоким, то, что мне не дано видеть плодов, теперь ясно, что не только не жестоко, но благо и разумно. Как бы я узнал истинное благо — божие — от неистинного, если б я, человек плотский, мог пользоваться его плодами?

Теперь же ясно; то, что ты делаешь, не видя награды, и делаешь любя, то наверно божие. — Сей и сей, и Б[ог] возрастит, и пожнешь не ты, человек, — а то, что в тебе сеет.

Всю ночь не спал от боли печени. Не даром апатия умственная. Встал в 11. Читаю Лескова Колыв[анский] муж, хорошо. А «При детях» прекрасно. — Целый день боли и всю ночь не спал. Приехали девочки, привыкаю к мысли.

Жив. Нынче 22 вечер. Все три дня поправлял Комедию. Кончил. Плохо. Приехало много народу, ставят сцену. Мне это иногда тяжело и стыдно, но мысль о том, чтобы не мешать проявлению в себе божеств[енного], помогает. Записать надо 1) о поддевке. Соня сделала мне новую поддевку. Она не нужна мне. Но она есть и моя, и вот Лева хочет надеть ее, и мне жалко. Он приходит с охоты и меня тревожит мысль о том, что он закапал ее кровью. Чуть не досада на него. Прежде наверное б[ыла] бы доса[да], даже ссора. Хороший пример. Очень важное думал: Запишу завт[ра], коли буду жив. 23 Д. Я. П. 89.

И я уже более месяца в Москве. И ни разу не писал. Мне тяжело, гадко. Не могу преодолеть себя. Хочется подвига. Хочется остаток жизни отдать на служение Богу. Но Он не хочет меня. Или не туда, куда я хочу. И я ропщу. Эта роскошь. Эта продажа книг. Эта грязь нравственная. Эта суета. Не могу преодолеть тоски. Главное, хочу страдать, хочу кричать истину, кот[орая] жжет меня. — За это время многое было. Первое то, что меня перетащили сюда. С[оня] так страдала, томилась, так видно это б[ыло] по ее письмам, что я приехал. Другое, это то, что написал предисловие к Амиелю. 3-е — это тяжелая, не кончающаяся работа над Тулоном, к[оторую] я не могу бросить. Написал еще притчи — не кончил. От Л[евы] хорошие письма. Вот новая радость. Девочки ни то, ни се. М[аша] медицина — Таня живопись. — На днях б[ыл] тут музыкант Шор. Мы с ним говорили о музыке, и мне в первый раз уяснилось истинное значение искусства, даже драматического. Это будет первое из того, что я думал за это время.

События были за это время еще: Книга Sabbatier о Франциске. Подняло во мне воспоминания о прежней страстности добра, полного, на деле, жизнью исполнения истины, потом Amiel, к[оторого] я перечитывал, и теперь новая книга Williams’a True son of liberty. Прекрасно. Вызвало желание писать драму. Думаю иногда, что я вышел уже и не в силах писать. И мне грустно, точно как будто я и умирая буду писать и после смерти тоже. Не даром я записал в своей книжечке, скоро после приезда в Москву, что я забыл Бога. Как страшно это забыть Бога. А это делается незаметно. Дела для Бога подмениваются делами для людей, для славы, а потом для себя, для своего скверного себя. И когда ткнешься об эту скверность, хочется опять подняться.

1) Неясность определения искусств, музыки, н[а]п[ример], происходит от того, что мы хотим приписать им значение, соответственное тому несвойственному им высокому положению, в к[оторое] мы их поставили. Значение их: 1) помощь для передачи своих чувств и мыслей словом; вызывание настроения, соответствующего тому, что передается, и 2) безвредное и даже полезное, в сравнении со всеми другими, следов[ательно], полезнейшее из всех других удовольствий.

2) По свеже замерзшему льду можно пройти напросте, но если надо нести тяжесть, надо проломать лед до старого. Или, чтобы строить дом, надо выкопать. Не выходит эта притча.

3) Как только ты видишь в себе матерьяльное явление, так ты ничто, п[отому] ч[то] ты часть бесконечной материи в бесконеч[ном] пространстве и времени. Для того, чтобы ты был что-нибудь, тебе надо быть чем-нибудь нематерьяльным: духовным существом. Но и духовное существо твое ограничено и составляет как бы ничто в сравнении с ∞ бесконечн[остью] разума, беск[онечной] любовью. Чтобы быть чем-нибудь, тебе надо быть орудием, органом Сущего, его диференциалом.

4) Ми-ти (китаец) прав: любовь всепобедна. Но он не прав тем, что хочет переделывать ее, приучать к ней людей. Она не может быть употреблена внешним, она может быть употреблена только внутренним образом, т. е. что человеку, познавшему ее, надо жить ею. Это же и единственное средство ее распространения.

5) Забыть Бога, т. е. забыть, что смысл жизни только в Боге. Как это страшно. А это беспрестанно случается со мной.

5) Спроси себя хорошенько, чего ты хочешь из двух: чтобы тебя сейчас возвеличили, чтобы ты видел плоды своих дел, но было бы возможно сомнение в твоем деле, или чтобы ты был не понят, поруган до конца, но дело твое было бы наверно дело Божие?

6) Вера в дела людские, в науку, н[а]п[ример]. Положиться на них без разбора, всё равно, что брать рожь из невеянного вороха и печь из него хлебы, настаивая на том, что это хлеб, и он обмолочен. (Не вышло.)

7) Либералы у нас точно раскольники старообрядцы. Все это кристаллизировало, окаменило их принципы. И они понимают только свое отношение к правительству; спор о перстах и т. п. Иное же отношение к тому, с чем они борются, кажется им не только чуждым, но враждебным.

8) Смотрю на женщин курсисток, с книжками, тетрадями бегающих с лекций на лекцию. На женщин живописцев, музыкантов. Всё они могут. И, как обезьяны, всё переняли у мужчин. Одного не могут женщины (девушки еще могут), это — нравственного двигателя.

9) У одного хозяина была на его заведеньи и трудная и, главное, опасная работа. Заставлять людей делать опасную работу насилием или нуждой он не хотел. Он предоставлял им полную свободу и давал им всё, чего они желают, но для того, чтобы придать им смелости и сравнять их всех между собой, он всех их приговорил к смерти. Но только не всех вдруг, в одно определенное время, а по жребию. Так что из миллионов переметенных жеребьев вынимались каждый день тысячи, и тех казнили. И никто не знал, кому когда придется итти на казнь. От этого людям этим уже нельзя было бояться делать дело хозяина, как бы оно страшно ни было, п[отому] ч[то] более страшное, смерть всегда висела над ними.

И вот нашлись из них люди столь глупые, что, зная, что они всякую секунду неизбежно умрут, они все-таки стали обеспечивать свою жизнь и избегать опасностей и перестали делать хозяйское дело. Тогда хозяин уже сделал еще так, чтобы те, к[оторые] не исполня[ли] его дела, были лишаемы увеселений и не только в очередь, но сверх очереди подвергались смерти.

Хозяин это Бог. Работники это все люди. Казнь это смерть, часа к[отор]ой никто не знает. Люди, к[оторые] стали обеспечивать себя и бояться делать дело Божье, это богатые люди, заботящиеся о своей жизни. Новое распоряжение хозяина о том, чтобы те, к[оторые] боятся делать дело его жизни, были лишены увеселения и казнены [не] в очередь, это пресыщенность, болезненность, физическ[ая] и духовн[ая] слабость богатых людей и ранняя смерть, постигающая их.

Что будет завтра? 23 Декабря 1893. Москва. Когда-то пишу опять?

Начинает быть очень сомнительно, не переставая болит сердце. Нет отдыха, ни на чем почти. Нынче Поша один — освежил. Гадко, что хочется плака[ть] над собой, над напрасно губимым остатком жизни. А может быть, так надо. Даже наверное так надо.

Немного начал: «Единое на Потребу» и начал не дурно, но не было охоты продолжать. Еще написал несколько писем. Боюсь, огорчил Мол[оствову]. Работал над «Кругом Чтения», вписал Спинозу. — Записать надо многое, главное, то радостное, твердое, ясное, почти всегда любовное состояние, в к[оторомъ] нахожусь. Вот уж именно: откуда мне сие? За что, при моей гадкой жизни, так много счастия?

1) Бог отвечает только тому, кто говорить с ним наедине. Нельзя рассказать другому своего отношен[iя] к Богу. Как только тайна нарушена, прекращается отношение.

2) Есть люди, к[оторые] пользуются религией для честолюбия, корысти, властолюбия, но есть и такие, к[оторые] пользуют[ся] ею для забавы, для игры. Эти ужасны.

3) То значение, к[оторое] в наше время приписывается молодежи и женщинам, происходит от того, ч[то] старые мущины не знают, что хорошо, ч[то] дурно. Молодежь и женщины, по своей горячности и легкомыслию, думают, что знают. Старики и рады верить им.

4) Есть только два способа совместной согласной жизни людей: повиновение одному или нескольким распорядителям под страхом насилия или свободное соглашение людей, не исключающее и распорядителей, когда это нужно, но без права насилия.

5) Только начинаешь по настоящему жить в старости, когда улеглись страсти, освободилась естественная любовь ко всем и уяснился смысл, значение жизни, не нарушаемое смертью.

6) Казалось ясно, когда думал на прогулке; боюсь, что не выйдет также ясно в записи:

Если бы я не б[ылъ] ограничен пределом пространства, то не было бы вещества, и я был бы все, и не было бы жизни. Так и есть. Не выходит.

Я есм движение — расширение — рост. Если бы не было пределов моего я, не было бы вещества, — а не было бы вещества, не было бы движения. Я был бы все, и некуда бы было двигаться. Точно также, если бы не было пределов моего движения, некуда было бы двигаться. И точно также, не было бы пределов вещества, я был бы все, и движенья не было бы. Ничего не вышло, а было что-то.

6) Жизнь, к[оторую] я сознаю, есть прохождение духовной неограниченной (божественной) сущности через ограниченное пределами вещество. Это верно.

7) Если бы вещество, через кот[орое] проходит божественная сущность, было неограничено пределами, божественная сущность была бы во всем, и не было бы вещества, и не было бы движения, была бы нирвана; если бы через вещество не проходила божественная сущность, то не было бы ни вещества, ни движения. —

Это похоже на дело.

8) Самые убедительные интонации у сумашедших. Вообще, чем глупее, тем убедительнее. Как будто закон жизни так установлен, чтобы люди подчинялись разумному убеждению только по разуму, а не по гипнозу. В разумном убеждении нет гипноза: всегда трезвость, простота.

9) Старость — свобода, разумность, ясность, любовь.

10) С необыкновенной ясностью понял, всей душой почувствовал ничтожество, бедственность, неразумность телесной жизни и несомненность той духовной жизни, к[отор]ая открывается в ней, несомненность своей причастности Богу.

11) Ах, если бы удалось ясно передать людям то, что я так ясно понимаю, чувствую, показать, что только это — единое на потребу и для частной, личной, и для общественной жизни.

12) Либералы, революционеры тратят задаром драгоценный духовный матерьял. Они подобны людям, к[оторые], подойдя к реке, вместо того, что[бы] строить мост, бить сваи из приготовленного матерьяла, валят все это в реку в надежде замостить, a река все относит.

13) Жизнь — это падение с высоты с увеличивающейся быстротой. Надо знать это, чтобы разумно жить, не удивляться, что падаешь, не хвататься руками за то, мимо чего летишь: испортишь руки.

14) Преступления, совершаемые государством, без сравнения хуже, жесто[че] всех тех, к[оторые] совершают частные люди. Главное же то, что те знают, что они преступники, а эти гордятся, величаются своими преступлениями.

15) Государство есть произведение только насилия завоеваний. Все теории договора и пр. — оправдания après coup. Ужасно читать всю сложную ложь государствен[наго] права.

Нынче утром продолжал разговор с Сер[ежей] Булыгиным — нынче о возможности полного спокойствия совершенства. Тут, я думаю, что я прав, говоря, что человек всегда в грехах, всегда понемногу выбирается и приближается, но никогда не приблизится, и что в этом приближен[ии] жизнь и ее благо. Письма. Потом Сон, и всё не кончил. Ездил верхо[м]. Вечером опять исправлял Сон. Разговор с Андрюшей. Я совсем плохо вел себя. Всё то же можно б[ыло] сказать, только с любовью. Теперь ложусь спать. Оч[ень] противе[н] сам себе.

23 Дек.

Много просителей. Приехал Булгаков, составивший изложение мое[го] миросозерцания. Опять поправил обе статьи, ответил письма. Неприятное письмо от рабочих. Не умел быть равнодушным. Простился с М[арьей] А[лександровной]. Ездил в Деменку. Ужасная нищета. Спал. После обеда читал работу Булг[акова]. В общем плохо, не его, а моя работа.