26 декабря

— К Князю С[ергѣю] Д[митрiевичу], к Яковлевой, к Закрев[скимъ], к К[нязю] А[ндрею] И[вановичу], к Графине, к Перфильевой, к Волконскому и к Дьяк[овымъ]. Послать карточки Горчак[ову], Львову, Озерову, Колошину, Волконскому. —

26 плохо провел, был у Цыган.

Читаю Лермонтова 3-й день. Был у Н[иколиньки]. Алек[сѣева] видел, и мы с ним начинаем мириться; но я конфузился. Когда я буду всегда и во всех обстоятельствах совершенно свободен! Ничего не писал; но завтра начну непременно. Встретил поздно обнявшегося казака с козачками и с удовольствием вспомнил о кутежах с женщинами. Особенно утро, когда выходишь. Отослал с Сулим[овскимъ] рассказ и рассказал ему. —

Вчера встал поздно, был с визитом у А[лексѣева], к[оторый] тотчас же отдал его мне, и целый день ничего не делал. — Нынче все время, исключая того, в к[оторое] меня отрывали разные гости, работал над приведением в порядок правил. После ужина писал грустное письмо т[етинькѣ] Т[атьянѣ] А[лександровнѣ]. —

Взял себе 4 правила: по одному из каждого разряда. Сам еще не знаю, хороша ли, или нет, эта метода. —

Давал деньги за христованье без счета. Хлеба 3 1 / 2 ф. — 10, за ножик 20, свечь 3, чихирь 30. Итого 63. Слѣд[овательно] за христославение 1—67. Ост[атокъ] 20.

Занятия. Новая метода. Счеты.

Гулял, обедал у Сталыпина, вечер у Тургенева.

В 12 встал, хотел позаняться, как пришел Островской, потом Сергеус с цыганами, широкия натуры — ералаш. — Потом Аксаковы. Толк об обеде. Обедали дома, тетинька доказывала пользу пытки; оттого что детей перепугали. К[онстантинъ] Аксаков. Н[иколинька] был с ним плох. У Сушковых очень приятно. —

Письмо от Хилкова, как и всегда замечательное. Днем читал. Обедали Лизанька и дети. Вечером Мамоновы и др. Тоска началась, раскаянье в своей дурной жизни. Только вечером разговор с Левой, Таней и Машами о жизни — о гордости — отсутствии смирения.

Встал рано. Просил Васю убрать комнату. И когда после кофе пришел и не убрано, позорно оскорбился, рассердился. Гордость! Гадость. Писал всё то же о церкви. Как будто подвинулся. Но мало.

С утра записал: церковь, научая людей знать истину и не делать, атрофировала в людях нравствен[ный] нерв.

Читал о пари Паскаля S. Prudhomme. — Теперь 12, ложусь спать. Хочется писать художественное. Лева скучен и серьезен, или мне кажется.

Всё ничего не пишу, но как будто оживаю мыслями. Бес всё не отходит от меня. Думал нынче о Зап[исках] Сумашедш[его]. Главное: понял свою сыновность Богу — братство и отношение ко всему миру изменилось.

Я третьего дни заболел и теперь еще не поправился. Читаю много. Нехорошо на душе, вечер.

Стало было лучше, потом опять хуже. Поехал в Ялту ночевать и там заболел сердцем. Пробыл неделю у Маши. Опять начинаю поправляться. Был милый Буланже. Нынче уехал. Кончил о религии. Но должно быть пересмотрю еще. Дней 10 писал о веротерпимости, и надоело. Слишком неважно. Впрочем, и письмо Г[осударю] не очень хочется писать.

Кое что думал:

1) После идолопоклонства народов провозглашено было единство Бога еврейскими пророками. Прошл[о] 2000 лет, и после извращения христианства Ислам провозгласил опять: нет Бога кроме единого Бога.

2) Люди, усвоивающие христ[iанское] воззрение, обыкновенно стремятся совершать христианские подвиги. А для христианства нужны не подвиги, а простая христiанск[ая] жизнь.

3) Так ясно видна ближайшая задача жизни. Она в том, чтобы жизнь, основанную на борьбе и насилии, заменить жизнью, основанной на любви и разумном согласии. И огромный матерьял, кот[орый] должен быть духовно переработан для этого, лежит нетронутым еще в рабочем народе всех рас и вер.

4) Всякий человек закован в свое одиночество и приговорен к смерти. «Живи зачем то один, с неудовлетворенными желаниями, старейся и умирай». Это ужасно! Единственное спасение, это вынесение из себя своего «я», любовь к другому. Тогда вместо одной, две ставки, больше шансов. И человек невольно, стремясь к этому, любит людей. Но люди смертны, и если в жизни одного больше горя, чем радости, — то тоже и в жизни других. И потому положение все то же отчаянное. Только и утешения, что на миру смерть красна. Одно полное спасение была бы любовь к бессмертному, к Богу. Возможна ли она?

5) Единственную возможность любви к Богу я вижу в том, чтобы быть не только довольным жизнью, но радоваться на жизнь, видеть в ней всегда добро. Вывожу я это так: тот, кто недоволен жизнью, огорчается чем нибудь в ней, видит в ней зло, не может любить источник, начало жизни — Бога и всегда или отрицает, или обвиняет, осуждает, даже ругает его. И потому тот, кто доволен жизнью, радуется ею, видит в ней всегда добро, должен испытывать обратное чувство: признает Бога, благодарен Ему, хвалит Его. Так я это думал сначала, но это б[ыло] неясно. Нынче мне стало это яснее, именно:

6) Есть одно средство любить Бога: оно состоит в том, чтобы любить себя, свое божественное «я», также, как мы любим свое телесное «я», т. е. жить для этого «я», руководиться в жизни его требованиями и потому ничем не огорчаться, ничего не бояться и все считать для себя (этого «я») возможным. Любя это «я», я люблю то проявление Бога, кот[орое] одно доступно для любви. Для разума доступен и другой Бог — начало всего, но для любви доступен только этот.

(Думал, что выйдет лучше).

7) Как бы хорошо было жить только этим «я», как бы легко было жить и умирать, т. е. переходить в другую жизнь. Но болезни, боль мешают этому; заставляя стараться о прекраще[нiи] страданий, они заставляют соблюдать жизнь, от кот[орой] требуется работа здесь. Затем же и страсти и огорчения.

8) Религия есть такое состояние, при котором поступки объусловливаются не соображениями об этой только, временной жизни, но соображенi[ями] о всей вечной, бесконечной жизни.

27 Дек. 1901. Гаспра. Е. б. ж.

Проснулся бодрее. Записал для Сна, погулял, письма. Сон, кажется, окончател[ьно] поправил. Ушел Воронежск[ий] мужич[ок]. Мне совестно. Был слесарь старик из Тулы. Его товарищ сидит. Должно быть, за книги. Приехал Андрей, добродушный, веселый. Мне приятно б[ыло] с ним. Вечер ничего не читал. Сейчас ложусь спать. Опять чувствую свое положение Его работника. Главное же, чувствую то, что можно и должно жить только — или на сколько можно — только настоящим, безвременны[м] настоящим. На сколько живешь настоящим, на столько живешь вечно[й] жизнью, неподвижной жизнью. Жизнь, события, твоя старость, смерть бегут мимо тебя, а ты стоишь. Ложусь спать. 11 часов.