3 декабря

Писал много. Кажется, будет хорошо. И без сатиры. Какое-то внутреннее чувство сильно говорит против сатиры. Мне даже неприятно описывать дурные стороны целого класса людей, нетолько личности. — Кочкин и Буем[скiй] будут в походе. — Ранки заживают. Я уверен, что они были для того, чтобы я не искусился на Пак[уньку]. Благодарю тебя, Боже, не остави меня.

Встал рано, но ничего не мог начать. Казачий рассказ и нравится и ненравится мне. — Читал. История Госуд[арства] Р[оссiйскаго] — до обеда, a после обеда Олифер сказал при писаре и лакее, что я непременно прокучу все свое именье. Эта грубость или глупость раздосадовала меня. Я дал себе слово до приезда Алексеева не ходить обедать и решительно избегать сношений с этим в высшей степени антипорядочным человеком. —

Имел неосновательность после обеда торопливо собраться и пойдти на охоту и промочил ноги, что вовсе нехорошо для моего еще не прошедшего насморка. —

У меня есть большой недостаток — неумение просто и легко рассказывать обстоятельства романа, связывающие поэтическия сцены. —

События. Легкий рассказ.

Я был в нерешительности насчет выбора из 4 -х мыслей рассказов. 1) Дневник Кавказского Офицера, 2) Казачья поэма, 3) Венгерка, 4) Пропащий человек. Все 4 мысли хороши. Начну с самой повидимому несложной легкой и 1-ой по врем[ени] — Д[невникъ] К[авказскаго] О[фицера]. —

Ничего не пишу — читал Мериме — хорошо, думаю комедию. Гимнаст[ика], хорошо не болит. Обедал дома заснул, б[ылъ] у Шевич, скучно, играл. У Боткина, Пан[аевъ] хвалит Юн[ость] очень. Приятно, доправи[лъ] коректуры Разж[алованнаго].

Давыд[ову] — счет.

Панаеву — условие.

Письма — Сереже и Т[атьянѣ] А[лександровнѣ].

Немного писал. Обедал у Фета. Все что-то не то. Ант[онiй] и Клеоп[атра]. Перевод дурен. Театр, все время с А[лександринъ]. К ним чай пить, говорил ей о моем тумане. Она любит мой туман. Прения с Мих[аиломъ] Мих[айловичемъ] о социализме.

Встал рано, сходил, купил колун, наколол и затопил печи, иду завтракать. — Читал, был Шенбель, умный старик. Привез статью о дешевом хлебе. Он прав. Прекрасно сказал мне о молитве: Б[ог] есть закон правды. И его умолить нельзя. И другое о том, что если нет сил гореть и разливать свет, то хоть не застить его. Прошелся. И во время обеда пришел Аркадий Егорыч Алехин. В мужицком платьи. Начал с своей истории. История страшная по грубости, дикости среды — и наша не лучше — но главное то, что во время рассказа он так освещал свою историю, такое тщеславие, эгоизм, самоуверенность, что пока он досказал ее, я потерял к ней интерес. Потом стал читать свои письма и свои рассуждения по Орфану о неправильности 5 заповедей и хотел остаться ночевать. Всё вместе произвело мучительное впечатление, к[оторое] я с трудом пересилил. —

Думал: Всё неисполнение закона от того, что люди говорят: хочу религии, но только такой, чтобы она не нарушала моего образа жизни, тогда как религия есть сила, дающая форму жизни. Это всё равно, что желать сесть в отправляющийся вагон и не лишиться обстановки своей жизни. Одно средство сесть в стоячий вагон. Ничего не писал, не смотря на то, что яснеют мысли о воззвании. Я и начал б[ыло] писать, но плохо. Я шил сапоги. С[оня] затихла; измучена очень. Записал себе в книжечке так: Верю, что мне поручены и дело Твое и сила Твоя. Дело ж Твое в том, чтобы проявить Тебя в себе и в мире. В одном этом моя жизнь. Ездил в Ясенки.

Приехали Эрт[ель], Чист[яков] и Перепл[етчиков]. Я мно[го] говорил и горячо об искус[стве]. Теперь 12. Пойду наверх, помня.

Пошел после завтрака работать — пилить с Чист[яковым] и Переплетчик[овым] и до обеда. — Вечером говорили. Вяло. Переплетчик[ов] свежий человек. Начал было писать воззвание, но не пошло.

Пишу вечером, 10-й час. Нездоровится, тоска и слабость. Утром писал слабо, но не бесполезно. Ездил в Ясенки. Написал кое-какие письма. Тоска, уныние. Смерть становится ближе и ближе, и не только не страшно, но я стараюсь не отдаваться надежде на скорое пришествие ее, а жить вечною жизнью теперь так же, как буду жить после смерти. То не будет другое, а то же. Написал письма Чертк[ову]. Страх[ову], Рагоз[ину], Лескову, Алехину.

Моя работа над Иск[усством] многое уяснила мне. Если Бог велит мне писать худож[ественные] вещи — они будут совсем другие. И писать их будет и легче и труднее. Посмотрим.

Оч[ень] хорошее душевное состояние. Много спал. Начал с того, ч[то] увидал в себе всю свою мерзость, преобладан[iе] славы людской над настоящими требованиями жизни. Увидал это (ч[то] и давно чуял) и при тяжелом чувстве от письма какой-то женщины, упрекающей меня за письмо, и по тому, с каким интересом, читая газеты, искал глазами слово «Толстой». Как еще я далек от чуть-чуть порядочного, как плох. Сейчас пишу это и спрашиваю себя: и это пишу я не для тех, кто буд[етъ] читать этот дневник? Пожалуй, отчасти. Да, работать надо над собой — теперь, в 80 лет, делать то самое, что я делал с особенной энергией, когда мне б[ыло] 14, 15 лет: совершенствоваться; только с той разницей, что тогда идеалы совершенств[а] были другие: и мускулы и вообще то, ч[то] нужно для успеха среди людей. Ах, если бы приучиться всю, всю энергию класть на служение Богу, на приближение к Нему. A приближение к Нему невозможно без служения людям. А если бы я жил в пустыне и умирал, никому неизвестный, я всетаки знаю, ч[то] мое совершенствование, приближение к Нему — нужно. Помоги, помоги мне жить Тобою. Пишу это, и слезы выступают. Хорошо.

Сейчас перечитывал то, что записано здесь в дневнике нынѣшняг[о] года], и о[чень] хорошо стало на душе. Записать надо:

1) Усилие, направленное на преобладание свое[го] духовного «я» над телесным и полутелесным — на совершенствование, приближен[iе] к Богу, очищение себя, — благотворное во многих и многих отношениях, особенн[о] благотворно в том, что освобождает от — все еще владеющей мной — заботы о славе людской. Только усилие всей жизни, направленное на приближение к Богу только для себя, только это одно освобождает от этого ужасного соблазна.

Да, продержать во рту сладкой кусок пищи так, чтобы узнать вкус его, и выплюнуть, и никому не рассказывать про это.

2) Я потерял память. И — удивительное дело — ни разу не пожалел об этом. Могу пожалеть о том, ч[то] теряю волосы, и жалею, но не о памяти; так очевидно потеря эта была последствием приобретенного, не совмѣщающаго[ся] с памятью. Как выбрасывают выжимки, когда взято масло, так и с памятью. Она только матерьял, из к[отораго] должно сложиться понимание смысла жизни...

3) Бог нужен мне также, как и я Ему. Не то что нужен Ему я, Л. H., а то, что есмь Его проявленi[е], один из (для меня) бесконечно малых органов Его бесконечного (для меня, п[отому] ч[то] я не могу ничего понимать вне времени; вневременное же представляется мне бесконечным) организма. Как всякая самая крошечная клеточка моего организма необходима мне, пока она составляет часть моего тела, но не именн[о] эта клеточка. Также и я для Него. Глупо, но je m’entends.

Вчера пропустил. Ходил на деревню к старосте. Просители обманывают. Всё так же жалко. Хорошо работа[л] над Предисл[овием]. Как будто кончил. Ходил на каток. Сашей любовался. (Будешь переписывать, помни, что любоваться хочу в тебе такой же дух[овной] энер[гией].) Ив[ан] Ив[анович], Елен[а] Евг[еньевна], Буланже. Так хорошо, просто, близко, дружно. Вечер увлекся поправкой Ми-Ти. Может быть хорошо. Сегодня спал оч[ень] мало с кошмаром. Встал поздно. Ходил по саду. Пропасть нищих. Не хватает на всех внимания. Одному отказал. Записать 4:

1) Чтобы быть художником слова, надо, чтоб б[ыло] свойственно высоко подниматься душою и низко падать. Тогда все промежуточные ступени известны, и он может жить в воображении, жить жизнью людей, стоящих на разных ступенях.

2) Не люблю, даже считаю дурным поэтически, художественное], драмат[ическое] третирование религиозно-философски-этич[еских] вопросов, как Фауст Гете и др. Об этих вопросах надо или ничего не говорить или с величайшей осторожностью и вниманием без риторики фраз и помилуй Б[ог] — рифм.

3) Жить в настоящем самое важное в мыслях. Это твердая подготовка поступков в жизни.

4) (Сейчас забыл, а оч[ень] важное.) Вспомнил:

Я не хочу быть христианином, как не советовал и не хотел бы, чтобы были браменисты, буддисты, конф[уцианцы], таосисты, магомет[ане] и другие. Мы все должны найти, каждый в своей вере, то, что обще всем, и, отказавшись от исключитель[ного] своего, держаться того, что обще.

Вчера получил письмо Ч[ерткова] и выписки дневника его. Поразительно, как мы духовно работаем на одной и той же плоскости.

Вечер. Ходил по дороге. Сел к бабе, вывалился из саней. Телят[инские] мужики просили у меня дорогу. Было тяжело. Сказал Соне хорошо, мягко, и она сделала. Оч[ень] приятно. Вечер чувствовал себя особенно слабым, сонным. Читал L’immolé. Он верит в католицизм и рассчитывает на большой круг читателей, тоже верующих. Письмо от Трегубова. Надо ответить.