5 июня 1852 года

Горчаков говорил мне: «вот мысль, которая мне приходит по случаю Бар[ятинскаго] и разрушаешь все мечты, к[оторыя] я могу делать о семейном счастии. Человек этот так блистателен почти во всех отношениях, так много имеет внешних преимуществ передо мной, что я не могу не предположить, что моя жена может или могла бы предпочесть его мне, а довольно такого предположения, чтобы лишиться спокойствия и счастия, и главное, самоуверенности и гордости, к[оторыя] составляют необходимый атрибут любви, семейных». Я тогда сказал что-то неубедительное на это; но теперь мне пришла следующая мысль: ежели бы Б[арятинскiй] имел даже все преимущества над ним, или мог бы найдтись человек, к[оторый] до такой степени соединял все достоинства, чтобы Г[орчаковъ] не имел ни в чем преимущества перед ним (что трудно предположить; потому что большей частью одно достоинство развивается насчет другого — внешния насчет внутренних), ежели бы даже и допустить это предположение, то оно нисколько не отвергает возможности предпочтения и любви к человеку низшему по достоинствам. — Известно, что в целом лесу [не] найти 2 -х листов, похожих один на другого. Мы узнаем несходство этих листов, не измеряя их, а по неуловимым чертам, к[оторыя] бросаются нам в глаза. — Несходство между людьми, как существами более сложными, еще более, и узнаем мы его точно также по какой-то способности соединять в одно представление все черты его, как моральные, так и физическия. Эта способность составляет основание любви. Из собрания недостатков составляется иногда такой неуловимый, но чарующий характер, что он внушает любовь — тоже в извѣстн[ыхъ] лиц[ахъ]..

Встал в 6, пил воду, перечитывал и переправлял п[исьмо] с К[авказа]. Написал немного дальше, но не хорошо, обедал, заснул после обеда, потом пил воду и болтал с Б[уемскимъ] о качествах, нужных для семейного счастия, и о тщеславии довольно дельно. Погода гадкая, здоровье хорошо. Ложусь спать. 1 / 2 11-го.