13 июня 1889 года

То же утро. Получил письмо от Хилкова о Любиче и ездил в Тулу. Не нашел. У нас Давыдов и куча девоч[ек]. Всем им бестолково. И я не помогаю, не умею. Страхов рассказывал воскресенье Вагнера оперы: Вотан, Валгала, Валкирия, Сигмунд, Сигфрид и т. п. Ужасно слушать, до какого полного безумия дошли люди. Надо писать об искусстве. Думал: 1) Люди самые слабые, бессильные нравственно выбиваются из нужды, т. е. из тех условий, к[оторые] разумно руководят их жизнью: принуждают их к труду и воздержанию. Выбиваются и становятся в такое положение, к[оторое] по плечу только самым мудрым. И гибнут нравственно и страдают в 100 раз хуже, чем от нужды. Нынче ночью думал по[ч]ти во сне 2) о наследственности, а именно: для тех, для кого весь человек есть результат матерьяльных сил, всё и передается. Для лошади, барана всё передается, всё, что нужно от лошади и от барана, всё, что мы ценим в них. Но для того, кто в человеке видит и ценит его усилие подчинить себе плоть, наследственно ничего переходить не может. И это усилие может быть и сильным и слабым, и в сильном и в слабом физически существе. 3) Люди чувствуют, что путь, по к[оторому] они идут, не настоящий. Что им делать? Казалось бы не может быть и разговора о том, что нужно искать всеми силами, соблюдая себя в наилучшем состоянии для того, чтобы иметь те способности внимания и энергии, к[оторые] для этого нужны; но обыкновенно делается другое: человек пугается своей ошибки, и, думая, что он погиб, что будет наказан, обращается к невидимым силам Елогим, стараясь умилостивить их — просит прощенья и по мере жертв (в прямом смысле), приносимых им, думает, что он получает его. Являются пророки, отрицающие этот, взгляд и жертвы и утверждающие, что если есть невидимые силы, то они требуют одного: хождения по правил[ьному] пути. Является Хр[истос], к[оторый] говорит то же и указывает самый путь. «Я есмь путь жизни и истины». Но старый взгляд так свойствен людям, что учение пророков и Христа претворяется в учение о жертве, Хр[истос] оказывается жертвой, к[оторая] сама себя принесла; и люди остаются в прежнем состоянии искания прощения. Одни признают прощающую, очищающую благодать в таинствах и, исполняя их, приносят что-то подобное жертвам, признавая вместе с тем и искупление жертвой Хр[иста]; другие признают одну жертву Хр[иста]. Оба остаются на первом мировоззрении, что покидание пути есть грех, за к[оторый] надо добиться прощения. Одна неправда такого взгляда та, что для того, чтобы вернуться на путь, невыгодно думать, что что-либо внешнее, кроме моего учения, может вернуть меня на него; другая неправда та, что, считая себя очищенным, новым Адамом, человек перестает бороться. А между тем, если есть новое рождение, новый Адам, как они любят говорить — т. е. если человек, кроме животной неразумной цели жизни, постигает другую, человеческую разумную цель, то старые стремления к животным целям остаются живы, и потому главное дело человека есть борьба, ожесточенная, упорная и хитрая борьба. А для борьбы нужно прежде всего знать, что есть 2 борющихся, а потом нужно полнейшее внимание для того, чтобы помогать борьбе нового Ад[ама] с старым, а не усыпление в мысли, что я весь новый. Но кто такой тот, кто помогает борьбе? Не знаю. Должно быть, Бог. Тот, что во мне, тот, к[оторого] я должен любить всем сердцем, вс[ей] д[ушой] и в[сем] раз[умением]. Да, 1) тело, животное, 2) человек разумный и 3) Бог. Вот из чего я состою. Вернулся в 7, не устал. Вечер тяжелый и поздний с Давыд[овым]. Ночью дурно хотел.