3 августа 1889 года

Встал раньше. Пошел купаться, досадовал на малого поэта, что он опять ушел. И опоминался. Дорогой думал: 1) То, что начал вчера говорить и забыл к чему, именно: люди в глубине души всегда знают, что хорошо и что дурно, in seinem dunklem Drauge ist sich des rechten Wege[s] wohl bewusst. Нынче утром понес Ур[усову] подарить по случаю рожденья папиросочницу и стало стыдно. — Стыдно давать деньги доктору, стыдно брать за писанье, неприятно слышать, когда дети говорят о деньгах, и многое подобное. (Стыд этот надо воспитывать, блюсти, а не переламывать, чтоб загрубеть.) Не от этого ли происходит то, что спириты, вертя вдвоем, втроем карандаш или блюдечко, по буквам получают выражение мыслей таких, к[оторые] те же люди не в состоянии выразить в состоянии рассеянности. Это нечто вроде ясновиденного гипнотического сна, — 2), думал всё то же о вреде избрания внешней цели для жизни. Ищите Ц[арства] Б[ожия] и правды его, а остальное приложится. Моряк, руководись тем компас[ом], к[оторый] в твоем корабле, крошечной стрелкой, к[оторая] меньше в 1000 раз корабля, а не видимым предметом, даже не звездами, всё обманет, кроме того, что в тебе. Не заботься ни о том, чтобы написать важное сочинение, ни о том, чтобы люди познали истину, ни о том, чтобы ты оставался чистым в глазах людей, заботься о том только, чтобы исполнить волю пославшего тебя. Воля же пославшего тебя та, чтобы то ничего не погибло из того, что он тебе дал, а чтобы, напротив, воскресло, ожило, распустилось, очистилось всё, что может. Завтракают — я не хочу. Пойду за грибами или поеду к Булыгину.

Ходил за грибами рыжиками. Встретил Леву. Неприятно, что хочется удаляться от него. Ошибка ли это, или голос совести? Обедал и вечер болтался. Опустился я.