23 октября 1906 года

Последний раз записал, что продолжаю радоваться сознанию жизни, а нынче как раз должен записать противное: ослабел духовно, главное, тем, что хочу, ищу любви людей — и близких и дальних. Нынче ездил в Ясенки и привез письма все неприятные. То, что они могли быть мне неприятны, показывает, как я сильно опустился. Две дамы рассудительницы, неясные, путанные и прилипчивые (и к ним можно и должно было отнестись любовно, как я и решил, подумав), и потом фелъетон в Харьк[овской] газете того маленького студента, к[оторый] жил здесь летом. Несомненный признак упадка, потери общения с Вечным через сознание, то, что мне стало больно читать его злую и глупую печатную ложь. Кроме того, физически был в дурном, мрачном настроении и долго не мог восстановить свое общение с Богом. Все от того, что радуюсь на любовь людей и близких, и Ч[ерткова], от к[отораго] получил прекрасное письмо о жизни и Боге. Как удивительно понемногу засасывает жизнь или, скорее, как понемногу заносит ту трубу, через к[оторую] общаешься с Богом. Да, надо как пьянства бояться похвалы, выражения любви. То ли дело разговор Франциска с братом Львом о радости совершенной. Рад я уже и тому, что я понял, какую великую услугу мне оказал этот студент своим фельетоном. — Он осуждает меня за то, в чем я не виноват. Но если бы он знал все те гадости, к[оторыя] были и есть у меня в душе, то справедливо осудил бы меня много раз строже. Если же мне досадно за то, что он осуждает, в чем я не виноват, и судит ложно, то можно только жалеть его, как жалел бы, если бы он ошибался и говорил неправду о другом человеке. — Ах, ах, как хорошо бы никогда не терять этого прямого отношения к Богу, исключающего всякий интерес к людским суждениям. И это можно. Можно быть в сильном и слабом состоянии, в состоянии бездействия, но надо не поддаваться соблазну желания любви к себе. Это страшный соблазн, зачинающийся в первом детстве и до сих пор держащий меня или, скорее, постоянно подчиняющий меня своей власти. Сейчас я свободен благодаря фельетону. Но надолго ли.

Все это время возился с Послесловием, и все кажется то плохо, то порядочно, и не могу решить. И в этом деле только отрешись от всякого соображения о мнѣнія[хъ] и чувствах людей, и решение просто.

За все это время очень дурное, желчное физическое состояние, настраивающее на раздражение, нелюбовь. Радуюсь тому, что не пропускаю этого себе и в мыслях борюсь с недобрыми суждениями — останавливаю их. Очень хочется писать священника, но опять думаю о том, какое он произведет впечатление.

Во всех важных делах жизни для того, чтобы не делать зла себе и другим, важнее всего видеть, знать, чувствовать ту черту в каждом деле, до которой можно дойти и даже нужно и у которой надо остановиться: Насилие совершаемое надо терпеть; но когда насилие требует от тебя участия в нем, надо остановиться. Тоже и в деле любви. Дело любви в том, чтобы делать другим то, чего они желают. Чтобы знать то, чего они желают, надо чувствовать их довольство тем, что для них делается, их благодарность. Но делать то, что вызывает благодарность, похвалу, — уничтожает любовь. (Не хорошо.) Записать надо:

1) Властвующие люди устраивают такую жизнь, в к[оторой] успевают люди того же взгляда на жизнь, того же направления, тех же свойств, как и властвующие.

2) Лежа в постели, я стал вспоминать, потушил ли я лампу, и сколько не думал, не мог вспомнить, нетолько не мог вспомнить, но знал несомненно, что не могу вспомнить, что если я потушил ее (я и потушил), то сделал это бессознательно. Что же такое те поступки, к[оторые] мы совершаем бессознательно и к[оторые] поэтому не остаются в воспоминании, не составляют нас? Поступки эти делает наше тело, но не мы. Они также не мы, как предсмертные или послесмертные содрогания нашего тела или извержения Везувия. Улыбка или страданиe ребенка, к[отор]ыя мы видим, даже жужжание мухи, завязшей в паутине, гораздо больше мы, чем целый ряд наших поступков, не вошедших в наше сознание, а потому и воспоминание. Мы то, что мы сознаем. А любовью мы сознаем очень многое вне себя.