25 октября 1906 года

Сейчас прочел неумное, легкомыслен[ное] письмо С. Ц. Д., и захотелось высказать свое осуждение. Потом решил, что для Б[ога] это не надо; напротив. Но Коля вошел, и я не удержался, рассказал и зло осудил. Вот что значит привычка жить для себя, для одобрения людей, а не для Б[ога] и для Его одобрения. Стыдно и больно. Как будто совершил, да и совершил преступление. Поправил окончательно Послѣслов[iе].

Нынче 26 Окт. 1906. Я. П.

Окончил все дела. Послесловие плохо, но послал. Письма все написал, даже отографы. Вчера огорчила Саша, и до сих пор тяжело, п[отому] ч[то] не соберусь поговорить с ней. Сейчас вечер, и очень дурное расположен[iе]. Хочу и не могу вызвать живого сознания своего духовного начала. Думал, вспоминая свое прошедшее, о страшной слепоте молодости. Я осуждаю Анд[рюшу], Сашу. А что был я в 27 лет? Это Кавказ, Турец[кая] война, Севастополь. А уж что я был в 22 года? Это игра, Чулково, охота. Да, жизнь есть делание, совершение себя, и оно идет, пока может, в этой форме. А есть предел. Предел — полное самоотвержение, а оно невозможно для человека животного. И потому надо умереть, т. е. перейти в другую форму. Да так ли?

Очень хочется написать все, что думается человеком; хоть впродолжен[iе] 6 часов, но все. Это было бы страшно ново и поучительно.

Записать оч[ень] важ[ное]. Одно только и есть, но едва ли не самое важное, то, что я говорил с Дориком. Начали мы с того, что в человеке два человека: один не настоящий, тот, кот[ораго] обыкновенно считают собою: Федя, Л[евъ] Н[иколаевичъ], Ив[анъ] Ив[ановичъ], тот, к[оторый] родился мальчиком или девочкой в русской, французской, дворянской, купеческой, крестьянской семье, у кот[ораго] такие глаза, такой нос, кот[орому] столько лет. Это человек не настоящий, a настоящий тот, к[оторый] живет в этом человеке и с каждым годом, днем, часом все больше и больше проявляется и все больше и больше получает власть над Л[ьвомъ] Н[иколаевичемъ], Ив[аномъ] Ив[ановичемъ] и т. п. Человек вообще, живя, желает всяких вещей: и почестей, и веселья, и богатства, и все эти желания большей частью не сбываются, а если и сбываются, то оказываются не стоившими заботы. Это от того, что одно настоящее дело человека — это то, чтобы все больше и больше проявлять свою духовность, все больше и больше овладевать своим телом, становиться все более и более свободным и всегда радостным. И потому человек будет счастлив только тогда, когда в этом одухотворении, овладевании своим телом будет класть свою жизнь, будет желать только этого.

Он будет счастлив, во 1 -х, п[отому], ч[то] желание его всегда будет исполняться, ничто не может помешать этому исполнению; во 2 -х, п[отому], ч[то] во всяком другом деле исполненное желание ослабляет радость исполнения, а в одухотворении чем больше исполнения, тем больше радости.

Одухотворение же есть совершенствование, увеличение любви. И то благо, кот[орое] дает это одухотворе[нiе], совершенствование, увеличение любви, состоит, главное, в том, что человек сам любит (а это лучшее счастье) и любим — и это не малое. (Нехорошо, возвращусь к этому.)